Валентина Зайцева – Сделка с Богом Смерти. Бессмертные (страница 6)

Когда прекрасная царица прислоняется головой к окну кареты и шепчет: «Делай, что хочешь… Мне всё равно, как ты меня накажешь», — по моему телу пробегает незнакомое ощущение.

Слабый, вибрирующий жар, смешанный с внезапным осознанием нежной линии её шеи, угла челюсти, бледности щёк и хрупкости тонких пальцев. Её слабость против моей силы. Её податливая плоть, мягкая под моей, пока я наказываю её за то, что она поработила меня.

Эта мысль рождает новую волну жара в животе. Я ёрзаю на мягкой скамье кареты, хмурясь, недовольный собой.

— Ты ешь и спишь в мире смертных? — спрашивает она.

— Да. Моё тело телесно, хоть и не смертно. Оно функционирует, — я кривлю губы, — как человеческое.

— Ты презираешь нас, да?

— Как олень презирает белку.

— Я не белка, — возмущается она.

— Предпочла бы быть крысой?

— Ты несёшь чушь.

И правда. Я не могу вспомнить, когда в последний раз так разговаривал. Души в моём царстве не склонны к беседам, да и я не поощряю их к этому. Мои собратья-боги избегают моей компании, как и я их.

Мы с царицей молчим. Меня раздражает теснота кареты. В мире смертных моё сознание заперто в черепе, не может свободно расширяться. Хочется вырваться, взлететь в небо. Терзаемый беспокойством, я шевелю ногами, пытаясь устроиться удобнее.

— Перестань ёрзать, — шипит царица. — Это раздражает.

— Хорошо, — рычу я, снова меняя позу.

— Ты совсем не такой, каким я тебя представляла, — говорит она.

— Это должно задеть мои чувства?

— Я думала, ты будешь темнее, страшнее.

Я выпускаю магию — извивающиеся тени взбираются по стенам кареты, скользят к ней. Она смотрит на них, но не отступает, когда они касаются её.

Я вызываю маску из черепа оленя — уменьшенную, чтобы она поместилась в карете.

— А теперь я ужасен? — нараспев спрашиваю я глухим, бездонным голосом бога.

— Нет, — отвечает она, удивлённая собственной смелостью, сбитая с толку тем, как мало меня боится.

Я теряю хватку. Когда-то я мастерски пугал смертных.

Стиснув зубы, я решаю: к концу этого она будет меня бояться. Я позабочусь об этом.

Мы едем молча, пока лес не сменяется фермами, а затем окраинами царского города. Карета проезжает по мосту, затем по улицам с высокими зданиями. Дорожки пусты — лишь редкие прохожие, сгорбленные под плащами, с шарфами, закрывающими лица.

Царица отодвигает дверцу, чтобы говорить с извозчиком, и даёт указания: улицу и дом.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Один из девяти добровольцев умер слишком рано, — мрачно отвечает она. — Моя лучшая подруга пожертвовала собой, чтобы завершить обряд, надеясь, что ты спасёшь её младших сестёр. Туда мы и направляемся.

Если я и люблю кого-то из людей, то это детей. Тех, кто ещё не испорчен, с широко раскрытыми глазами, радостными улыбками и открытыми сердцами. Каждый ребёнок, прошедший через Горнило Душ, получает место в самом прекрасном уголке Нави.

Если, конечно, они не злы от рождения. Я встречал таких — с врождённой склонностью к жестокости.

Карета останавливается. Царица наклоняется ко мне.

— Эти девочки очень больны, — тихо говорит она, затем замолкает и откидывается на сиденье.

Её мысли где-то далеко, возможно, с мёртвой подругой. Когда мы выходим, я вижу, как стражники выносят из другой кареты завёрнутое тело.

Царица откидывает прядь светлых волос, кончик которой покрыт засохшей кровью.

Она медленно подходит к двери двухэтажного деревянного дома — судя по состоянию, он принадлежит богатой семье. Улица пуста, мокрые булыжники отражают свет масляных ламп. Несколько окон в высоких особняках светятся золотом, но большинство затемнены.

Ледяной холод касается моей голой кожи, вызывая мурашки на торсе. Я не привык к таким ощущениям. На мне лишь кожаные штаны — после смены формы я не смог вернуть мантию. Моя магия нестабильна, вероятно, из-за зависимости от этой царицы.

— Оставайся позади и молчи, — бросает она через плечо.

— Я бог. Я не подчиняюсь приказам, — возражаю я.

Она не успевает ответить — дверь открывается, и слуга впускает нас.

Я редко вижу горе с этой стороны. Я принимаю души умерших, а не тех, кто остался.

Мне любопытно наблюдать, как царица скорбит с семьёй погибшей девушки. Родители едва держатся, их рыдания разрывают тишину дома.

Царица обнимает их, утешает, а слёзы текут по её щекам. Она не кричит и не причитает, почти не издаёт звуков.

Наконец, она представляет меня как лекаря из далёкой страны, прибывшего на корабле.

— Дана умерла, чтобы он добрался сюда, — говорит она скорбящей семье.

Они смотрят на меня опухшими от слёз глазами с беспомощной благодарностью. Интересно, понимают ли они, что я не человек? Если и подозревают, то молчат.

Нас ведут в спальню, где на огромной кровати лежат две маленькие фигурки. Их лица опухли, руки покрыты пятнами и волдырями от чумы.

— Всем выйти, — приказываю я.

— Я останусь, — заявляет царица.

Я не спорю.

— Всё в порядке, — говорит она семье, провожая их в коридор. — Это займёт минуту.

Глава 5

Злата

Бог смерти садится на край кровати и откидывает прядь волос с лица пятилетней сестрёнки Даны. Надо было заставить его накинуть плащ или что-то ещё. Семья Даны, должно быть, считает странным, что я привела лекаря без рубашки в такую стужу.

Или, возможно, их это сейчас не волнует.

Чернобог наклоняется через кровать и прижимает ладонь ко лбу каждой девочки. Через миг он кивает.

— Если я не вмешаюсь, они умрут, — тихо говорит он. — Но они заслуживают большего.

— Ты пощадишь их?

— Да. Как я сказал, смерть не предопределена, и её предотвращение не нарушает вселенский план — его просто нет. Смерть может быть естественным концом, катастрофой или результатом выбора. В их случае — катастрофа и обстоятельства. Как бог смерти, я могу пока отказать их душам в уходе. Я не могу исцелить их, им придётся терпеть боль болезни, но я гарантирую, что они поправятся и проживут долгие годы, если не случится другой болезни или несчастья.

— Ты не можешь их исцелить? Тогда оставь знак для их родителей — доказательство, что они выживут.

Бог вздыхает.

— Люди. Вечно подозрительные, без веры. Хорошо, я оставлю знак.

Он кладёт большой палец на лоб каждой девочки. Когда убирает руку, на их гноящейся коже светятся крошечные синие символы.

Чернобог встаёт и подходит ко мне. Несмотря на мои слова, что он не страшен, я не могу сдержать нервозность от его близости.

В карете я уловила его запах — кедр, мирра, нотка шалфея. Теперь он снова ощутим, и мне хочется вдохнуть глубже, особенно в этой комнате, пропитанной кислым запахом болезни.

Я разворачиваюсь и выхожу в коридор, где родители, тёти и бабушка Даны ждут новостей.

— Они должны перенести болезнь, но будут жить, — объявляет Чернобог. — Я хотел бы исцелить их сразу, но не могу. Однако я обещаю: они выживут. Если кто-то ещё в доме заболеет, пошлите весть во дворец, и я приду.