Валентина Зайцева – Сделка с Богом Смерти. Бессмертные (страница 3)

Я взяла любимый кинжал Дамира. В дворце было много ножей, но этот кажется правильным — дань его памяти.

Он был старше, готовился к власти. Наши пути редко пересекались, но в те короткие часы он умел показать свою привязанность. Мы катались на лошадях, плавали в реке, гонялись по саду. Он учил меня играм, фехтованию, политике.

Горе жжет глаза, но я проглатываю воспоминания и смотрю на Дану. Она изучает обряд, проверяя, всё ли мы сделали верно.

— Всё готово, — говорит она, в её глазах — смесь смирения, страха и надежды. — Мы можем начинать.

Я должна начать с убийства. Одной жизни, потом ещё восьми. За это я буду гореть в аду.

Я опускаюсь на колени рядом с Ланой. Здесь нет мягкой земли, только чёрные лозы, впивающиеся в кожу.

Лана едва шевелится под одеялом. Она уже на грани.

— Пожалуйста, — хрипит она. — Прекрати мои муки.

Это милосердие. Единственное исцеление, которое я могу дать подруге детства.

— Я люблю тебя, Лана, — шепчу я.

Дана опускается на колени с другой стороны.

— Мы обе тебя любим, дорогая. Пусть ты найдёшь покой в царстве Чернобога.

Я никогда не убивала. Моя рука дрожит, когда я поднимаю кинжал и приставляю его к горлу Ланы. Я хочу попросить Дану сделать это, но она и так сделала слишком много.

Эту ношу я понесу одна.

— Боги, Злата, сделай это быстро, — голос Даны сдавлен слезами.

Её отчаянный тон подстёгивает меня. Я быстро и уверенно наношу удар по яремной вене. Кровь хлещет из горла Ланы — алая, с болезненно-белыми прожилками.

Я вздыхаю с облегчением: её мучения закончились. Теперь она может отдохнуть, моя милая, прекрасная Лана.

Я наклоняюсь и целую её в лоб. Дана делает то же.

Как произвольна смерть, как несправедлива. Как бесстрастна в своём выборе.

Я иду дальше, перерезая горло за горлом, забирая жизнь за жизнью, в холоде, в ароматном дыму.

Моя рука и кинжал словно отделены от меня. Это мои действия — и всё же не мои.

Стражники и слуги сгрудились на краю поляны, наблюдая за бойней.

Дана следует за мной, подтаскивая тела к яме, чтобы кровь стекала по лозам в её глубины.

Мои пальцы мёрзнут, их пронзает боль. Я забыла перчатки. Даже если бы надела, они всё равно пропитались бы кровью.

Кинжал прорезает гниющую кожу восьмого горла, и я перехожу к девятому.

Я наклоняюсь. Его шея — масса нарывов, глаза смотрят в серое небо, незрячие, затянутые пеленой.

Моё сердце замирает.

Может, чума лишила его зрения. Поэтому он выглядит так, будто…

Будто уже мёртв.

Все остальные дышали, я слышала их хрип. Но этот — тишина.

Я разрываю его одежду и прижимаю ухо к груди.

Ничего.

— Злата? — В голосе Даны тревога. — Что случилось?

— Он мёртв. — Я сгибаюсь, прижимая окровавленные пальцы к рукояти кинжала, касаясь лбом холодного металла. — Мы не можем завершить обряд. Придётся вернуться во дворец, найти ещё девять добровольцев и попробовать завтра.

— Нет! — Дана почти кричит. — Мы не можем начать заново. Надо сделать это сейчас. Мои сёстры, Злата, они такие маленькие. Ты знаешь, как быстро чума убивает детей. Никто из них не выживает. Я не могу смотреть, как они умирают, Злата, я не могу…

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — Я поднимаю на неё взгляд, слёзы обжигают щёки. — Будет ли его кровь действовать, если он уже мёртв?

— Ты читала обряд. Жертва — девять жизней. Только добровольная смерть вызывает Чернобога. Его смерть не засчитается.

— Тогда придётся начать заново. Провести обряд в другой день, привезти ещё одно-два тела… — Я замолкаю, меня тошнит от собственных слов.

Дана смотрит на слуг и стражников.

Я сглатываю горький ком в горле.

— Я не буду просить их умереть, Дана. Не после того, что они пережили.

— Ты права, — слабо говорит она. — Я не могу просить об этом никого, кроме себя.

Прежде чем я успеваю осознать её слова, она выхватывает кривой ножик, которым срезала цветы в саду или измельчала травы.

— Скажи моим сёстрам, что я сделала это ради них, — говорит она и проводит лезвием по шее.

Мой крик разрывает тишину.

Глава 2

Чернобог

Зов тянет меня за нутро, собирая осколки моего разума, блуждающего по царству Навь, в единое сознание.

Меня вызывает человек.

Снова?

Меня успешно призывали лишь несколько раз. Можно подумать, люди могли бы делать это чаще. Но, как ни странно, правильно подобрать ингредиенты и их пропорции для благовоний — задача не из лёгких. Ещё сложнее найти вход в моё царство, а не просто глубокую яму.

Расстановка и количество свечей имеют решающее значение, их нужно зажечь в строгом порядке. И, конечно, есть небольшая проблема — собрать девять живых жертв, расположить их в правильной конфигурации, чтобы никто не сопротивлялся и не сбежал.

Но даже этого недостаточно. Не любые жертвы подойдут.

Я явлюсь за девятью убитыми душами, но призывателю это не принесёт радости. Если жертвы не добровольны, я поднимаюсь из Ямы и утаскиваю вниз тех, кто их убил. Призыватель умирает в муках, а его душа обречена скитаться, крича, без надежды на покой.

Чтобы призвать и удержать меня, нужны девять добровольных жертв.

К счастью, найти людей, готовых умереть за чужое дело, почти невозможно.

Сам факт, что меня можно призвать, — это жестокая шутка моих «сестёр» Макоши, Лады и Зори Вечерней. Опьянённые космической энергией метеоритного дождя или чего-то подобного, они объединились, чтобы возложить на меня это бремя. Им никогда не нравилось, что я не завожу любовников среди людей или богов. Сколько бы раз божественные сёстры ни пытались меня соблазнить, я оставался равнодушен.

Другие божества не понимают меня. Они рождены светом, я — тьмой. Они заботятся лишь о себе, я — о справедливости и правосудии. Я — тёмный баланс их света.

Они не вмешиваются в людские трагедии и радости. Я же презираю человеческую жестокость и караю её без жалости.

Когда я встречу того, кто меня призвал, я буду беспощаден.

Зов сжимает моё существо, словно тошнотворный кулак, и тянет с силой, которой я не могу противиться. Он вырывает меня с трона, тащит через колонны моего дворца без крыши, вверх, к тяжёлому подбрюшью человеческого мира, нависающего над Навью, словно свинцовое небо.

Дыры пронзают это небо — каналы, ведущие в разные уголки мира людей.

На другом конце одного из них, среди окровавленных тел, скорчился злодей, с которым я должен столкнуться. Я быстро разберусь с ним — обычно это человек, жаждущий бессмертия, — и вернусь к своему забвению.

Зов тянет меня в одну из тёмных дыр. Я несусь вверх, подстёгиваемый не только силой ритуала, но и гневом от того, что меня потревожили.

По пути я выбираю любимую форму: нечеловечески высокий, в чёрных одеждах, с роговыми отростками на черепе и мхом, покрывающим мои тёмные волосы. Я мог бы сделать форму идеальной, но предпочитаю несовершенство — впадину обнажённой кости на лбу, гниющую дыру на щеке, глаза без зрачков, напоминающие пустоту смерти. Что-то, что напомнит людям: я древен, как сам мир.