Валентина Зайцева – Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 3 (страница 3)

Должно быть, благодаря обезболивающему и успокаивающему действию снадобья, которое Каллум дал мне накануне вечером, я не чувствовала былой слабости. Напротив, в голове царила непривычная, звенящая ясность, а силы постепенно возвращались к телу.

За окном уже вовсю разгорелся новый день, заливая комнату ярким светом. У деревянной стойки для умывания спиной ко мне стоял Каллум Рейн. Его торс был обнажён, а в длинных, бледных пальцах он неторопливо выжимал белоснежное хлопковое полотенце. Прохладная чистая вода с тихим журчанием струилась сквозь его холодные, тонкие фаланги. Он мыл руки так исступлённо и методично, словно его ладони были осквернены какой-то невидимой, въевшейся в кожу грязью. Когда он прилагал усилия, сухожилия на тыльной стороне кистей и рельефные мышцы плеч натягивались, напоминая безупречную скульптуру, высеченную из леденящего нефрита. Его чёрные как смоль волосы были распущены, и от них исходил едва уловимый шлейф предрассветной влаги.

В этот момент меня пронзило внезапное осознание: за последние полгода Каллум перестал быть тем худым, измождённым парнем, которого я когда-то подобрала в грязи. Его тело обрело зрелую, сокрушительную силу из моей прошлой жизни. Каждая линия его мышц теперь дышала скрытой мощью, готовой в любой миг вырваться наружу смертоносным вихрем.

Неужели он только что вернулся со своего ночного побоища?

Пока я терялась в догадках, Каллум насухо вытер руки и небрежно набросил на плечи одеяние, снятое с деревянной вешалки. Это снова были белоснежные шелка, но скроенные немного иначе, чем те, что были на нём ночью.

— Вейн, — позвала я, приподнимаясь на постели. Мой голос после долгого сна звучал слегка хрипло, но мягко. — Ты совсем не спал этой ночью? Куда ты уходил?

Каллум неторопливо затянул пояс на талии, выжал ещё одно чистое полотенце своими побелевшими от ледяной воды пальцами и подошёл к креслу у кровати. Вальяжно закинув ногу на ногу, он ровным, безмятежным тоном произнёс: — Зажигал лампы.

Я растерянно моргнула.

— Лампы?

— Я зажёг больше ста штук. Неописуемая красота, — он вкрадчиво, тихо усмехнулся и без лишних слов опустил прохладную влажную ткань прямо на моё заспанное лицо.

Я не стала расспрашивать дальше. Моё сердце пропустило удар, а по спине пробежал леденящий холод: я слишком прекрасно помнила из своей прошлой жизни, до перерождения, что именно означали эти «лампы» в устах будущего Безумного Регента. В тех жутких воспоминаниях, от которых я так отчаянно пыталась спасти свою семью, Каллум обожал превращать тела врагов в закрученные белые коконы, подвешивая их к потолку в знак своего безжалостного, кровавого триумфа. Его ночная месть наёмникам Восточного Дворца оказалась скорой, страшной и пугающе узнаваемой.

Подавив внутреннюю дрожь и убрав прохладное полотенце от лица, я послушно принялась обтирать щёки, возвращая себе маску абсолютного спокойствия. Заметив, что Каллум не отрываясь наблюдает за каждым моим движением, словно выискивая на моём лице проблески прежнего ужаса или отвращения, я на секунду задумалась, а затем мягко и открыто улыбнулась ему:

— Если тебе так нравятся лампы, то в ночь Праздника Влюблённых мы можем пойти к реке и вместе запустить фонарики желаний.

Уголки его глаз едва заметно приподнялись. Он наверняка ждал, что на моём лице отразится привычное отвращение, ужас или разочарование от его жестокости, но вместо этого получил лишь спокойное, тёплое принятие. Я сознательно использовала крупицы искренней доброты, чтобы попытаться растворить ту первородную злобу, что сжигала его изнутри. Каллум принял эту негласную игру, и его пальцы, до этого напряжённо постукивавшие по подлокотнику кресла, постепенно расслабились.

Действовать я могла лишь одной здоровой рукой, поэтому умывалась медленно и аккуратно. Белоснежная ткань шаг за шагом скользила по моему лицу, спускалась к линии челюсти и очерчивала шею, пока не остановилась у самой ключицы. Постукивание пальцев Каллума по дереву сделалось совсем редким. Его тяжёлый, потемневший взгляд замер в той же точке.

— Всё, я закончила, — я аккуратно сложила полотенце и оставила его на краю кровати.

Каллум ещё какое-то время безмолвно изучал меня, а затем подался вперёд и взял со стола небольшую глиняную баночку со снадобьем.

— Моей госпоже пора сменить повязку.

Я потянулась было, чтобы забрать лекарство, но Каллум плавно отвёл руку назад, продолжая медленно вращать баночку в ладони. Поняв, что он не сдвинется с места, и взглянув на труднодоступную рану на своём плече, я безмолвно признала его правоту. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы справиться со смущением, после чего я тихо прошептала: — Что ж.… тогда я доверяюсь тебе.

Я осторожно ослабила завязки своего платья. Помедлив, я потянула тонкую шёлковую сорочку вниз, оголяя руку до самого локтя.

***

Каллум Рейн

Она послушно потянула тонкую ткань сорочки вниз, обнажая руку до самого локтя. Моему взору открылось её хрупкое плечо, изящный изгиб ключицы и край абрикосово-розового шёлка с искусной вышивкой. Её кожа была ослепительно белой и нежной, словно первозданный нефрит, и оттого багровая, воспалённая рана от отравленной стрелы казалась уродливым, святотатственным клеймом. Кто-то посмел оставить след на том, что принадлежало мне. Одной этой мысли хватало, чтобы внутри меня вновь заворочалась тёмная, удушливая ярость, требующая чужой крови.

Я аккуратно поддел пальцами узел старой повязки. Мой голос против воли опустился до непривычно низкого, бархатного шёпота: — Потерпите, госпожа.

Марля намертво присохла к краям раны, напитавшись подсохшей кровью. Я потянул ткань, и Элара мгновенно сжалась, поджав колени к груди и уткнувшись в них подбородком. Она крепко зажмурилась, судорожно затаив дыхание. Эта её манера упрямо и беззвучно сносить страдания пробуждала во мне странное, тёмное любопытство — я хотел видеть её слабость, хотел, чтобы она полностью раскрывалась только передо мной, но в то же время её боль отзывалась во мне непривычным, глухим беспокойством.

Когда с повязкой было покончено, я зачерпнул подушечкой пальца немного прохладной мази из глиняной баночки. Мои прикосновения были медленными, точными, едва ощутимыми.

— Это снадобье ускоряет заживление и предотвращает появление рубцов. На теле моей госпожи не останется ни единого следа, — тихо приговаривал я, заставляя её вслушиваться в мой голос и отвлекаться от боли. Я не позволю никаким шрамам осквернить её совершенство.

Едкое лекарство мгновенно обожгло разорванную плоть. Всё её хрупкое тело натянулось, словно струна на лютне. В ложбинке между ключицами залёг глубокий, упрямый изгиб, а губы она сжала так сильно, словно поклялась не издать ни единого жалобного звука передо мной. Наблюдая за её несчастным видом и испуганно подрагивающими ресницами, я подался вперёд, сокращая расстояние между нами до минимума. Склонившись к самому плечу, я осторожно, невесомо подул на покрасневшую, пылающую рану, желая своим дыханием забрать этот жар себе.

***

Элара Валериус

От этого тёплого, трепетного прикосновения его дыхания по моей коже мгновенно пробежала сильная, чувствительная дрожь. Я резко вскинула голову. Его иссиня-чёрные пряди скользнули с плеча вперёд, коснувшись моих пальцев, которыми я опиралась на край постели.

— Больно? — негромко спросил он, вглядываясь в моё лицо.

Пытаясь справиться с этой странной, будоражащей нервы дрожью, я смущённо качнула головой и сипло выдохнула: — Щекотно.

Каллум, словно обнаружив какую-то невероятно забавную, только ему одному принадлежащую тайну, издал низкий, глухой смешок. Его повторный выдох скользнул по плечу, подобно мягкому птичьему перу, парадоксальным образом унимая жгучую боль от мази.

— Не смейся, — я сильнее вцепилась пальцами в одеяло, чувствуя, что его дразнящий вид слишком напоминает игру хищника с пойманной кошкой. — Неужели у тебя самого нет места, где ты боишься щекотки?

Сказав это, я тут же мысленно пожалела о своих словах. Я ведь прекрасно помнила по прошлой жизни: Каллум Рейн был лишён обычных человеческих слабостей. Он не боялся ни боли, ни щекотки, ни самой смерти.

Однако в ответ я услышала его тихий, вкрадчивый голос: — Вовсе нет. У меня тоже есть такое место.

От неожиданности я напрочь позабыла о ноющей ране и резко повернулась к нему. В моих глазах, наверно, отразилось искреннее сомнение: — И где же оно?

За две прожитые жизни я ни разу не слышала, чтобы у будущего Безумного Регента существовала хоть какая-то уязвимость. Каллум поднял свои обжигающе тёмные глаза, встречаясь со мной взглядом. Он методично, невероятно бережно завершил наложение чистой повязки, закрепил узел, а затем поднял свою ладонь, пахнущую горькими целебными травами, и нежно, едва ощутимо коснулся подушечкой пальца уголка моего глаза.

— Здесь, — выдохнул он, и его зрачки затопила бездонная тьма. — Стоит мне поймать твой упрямый, манящий взгляд... как моё сердце начинает невыносимо, отчаянно чесаться.

Я испуганно зажмурилась от этого интимного прикосновения, и его палец тут же исчез. Когда я снова открыла глаза, Каллум уже отстранился. Ошеломлённая, я медленно подняла руку и коснулась того самого места у ресниц, где всё ещё хранилось тепло его кожи.