Валентина Зайцева – Невеста безумного тирана: Спасти злодея. Книга 2 (страница 10)
Поскольку в павильоне никого не было, я пододвинула к нему хрустальное блюдо с фруктами, лежавшее на столе, лишь бы заткнуть его кусачий рот. Только сделав это, я испугалась, вспомнив, что у Каллума вряд ли есть приятные воспоминания об императорской семье.
Однако его лицо осталось бесстрастным. Он элегантно взял шёлковый платок со служебного подноса, тщательно вытер пальцы и лишь после этого потянулся за плодом.
Когда он поднял руку, широкий рукав скользнул вниз, и я обомлела: на его левом запястье всё ещё была повязана моя абрикосово-белая шёлковая лента.
— Почему ты до сих пор носишь её? Ну-ка верни! — потребовала я, протягивая руку.
Но Каллум ловко увёл руку назад. Опершись спиной о колонну павильона, он принялся неторопливо очищать личи от кожуры, протянув с ленивой грацией: — Вчера госпожа насквозь промочила мою одежду в Храме. Считайте эту ленту скромной компенсацией за мои неудобства.
Договорив, он зажал своими длинными, аристократичными пальцами полупрозрачную, сочную мякоть плода, намеренно сдавил её, заставив сок брызнуть на пальцы, и только потом отправил в рот. Каллум сладострастно зажмурился, слизывая сладкие капли.
Лёгкий весенний ветерок рябил воду в пруду, но он был не в силах остудить пылающий пожар на моих щёках.
Поняв, что проигрываю этот безмолвный поединок, я отвернулась и раздражённо спросила: — Ты ведь пришёл ко мне по делу. Выкладывай, что у тебя?
Каллум выудил из-за пазухи изящную парчовую коробочку и аккуратно опустил её на каменный стол прямо передо мной. Его пальцы, всё ещё влажные от сладкого сока, многозначительно постучали по крышке, призывая открыть подарок.
— Что это? — я с любопытством взглянула на него.
Открыв коробочку, я обнаружила внутри роскошное перо для письма, покоящееся на подушечке из тёмного бархата. Его наконечник был выкован из матового обсидианового сплава, а само основание — выточено из редкой кости и покрыто багряным лаком с едва заметным, изящным узором из цветов дикой сливы. Тонкие резные линии обвивали рукоять, но по некоторым шероховатостям и едва заметным срезам было видно, что работу выполнял вовсе не придворный ювелир, а новичок, чьи руки ещё не привыкли к столь тонкому ремеслу. Само же опахало пера было соткано из глубоких, иссиня-чёрных перьев, которые переливались на свету колдовским блеском.
Каллум завёл руки за спину, неторопливо перекатывая сочную мякоть личи за щекой: — Я помню, что когда-то случайно сломал любимое перо госпожи. И я обещал, что подарю вам взамен то, что будет в сто крат лучше.
— Ты сделал его сам? — я изо всех сил пыталась сдержать улыбку, готовую сорваться с губ. Одной рукой я подпёрла подбородок, а кончиками пальцев другой руки осторожно провела по пушистому чернильному пучку на самом кончике пера, слегка сжав его.
Этот маленький распределитель чернил, венчающий обсидиановое остриё, был антрацитово-чёрным, упругим и невероятно шелковистым. Это было непохоже ни на жёсткий ворс горного волка, ни на мех благородной овцы — волоски обладали каким-то необъяснимым, прохладным и гладким изяществом.
— Из чего сделан этот пучок? — полюбопытствовала я, поднимая на него глаза.
— Из волос, — невозмутимо отчеканил Каллум.
Мне показалось, что я ослышалась: — Что?
— Из моих собственных волос, — Каллум медленно поднял свои бездонные, пленительные глаза, и в их глубине вспыхнул опасный, фанатичный огонёк. — Разве госпоже так сильно не нравились мои волосы? Я отрезал две пяди, отобрал самые шелковистые, тонкие кончики, вымочил их в специальном составе для упругости и закрепил у основания пера. У меня ушла целая ночь только на то, чтобы отсортировать их один к одному.
***
Каллум Рейн
Налетел резкий порыв ветра, заставив медные колокольчики, подвешенные к карнизам садового павильона, испустить жалобный, тревожный звон.
Я лениво крутил между пальцами гладкую косточку от съеденного личи, не сводя пристального взгляда с Элары. Моя маленькая госпожа застыла, растерянно сжимая в ладони подарок, и на её фарфоровом лице отразилось целое смятение чувств. Я изогнул бровь, наклонив голову набок, и тихо спросил: — Что такое? Моей госпоже не нравится?
Разве здесь могло идти речь о банальном «нравится» или «не нравится»? Любому человеку в Остерии, получившему в дар изящное перо, чей пишущий пучок был собран из настоящих человеческих волос, потребовалось бы время, чтобы прийти в себя.
— Дело вовсе не в этом, — Элара бережно провела подушечками пальцев по багряной лакированной рукояти, и её безупречно белая кожа контрастировала с кровавым узором дикой сливы. Она подняла на меня свои ясные глаза, в которых сквозило мягкое укорительное лукавство: — А что, если в следующий раз я вздумаю похвалить твои прекрасные глаза?
В её голосе послышался страх, смешанный с нежностью, но для меня это была лишь чистая, незамутнённая истина. Я задумался над её словами со всей серьёзностью, смакуя каждую деталь, и неторопливо ответил: — Если госпоже они так угодны, я могу выколоть свои глазные яблоки и преподнести их вам на этом шёлковом платке. В этом нет ничего невозможного.
Я подался вперёд, ловя её испуганный выдох, и добавил с едва заметной улыбкой: — Однако моя госпожа так добросердечна. С чужими глазами слишком много хлопот, они быстро теряют блеск, а я бы не хотел напрасно пугать вас.
— В этом нет ни малейшей необходимости! — поспешно перебила она меня, пытаясь остановить этот опасный, балансирующий на грани безумия разговор. — Волосы после стрижки могут отрасти вновь, но если лишиться глаз или конечностей, это останется уродством на всю жизнь. Любые части человеческого тела выглядят по-настоящему прекрасно лишь тогда, когда человек ещё жив…
Слушая её торопливые, наивные рассуждения, я не выдержал и тихо, хрипло рассмеялся. Звук моего собственного смеха показался мне чужим в этой звенящей тишине павильона. — О, так, значит, моя госпожа предпочитает использовать именно живое тело?
Похоже, по моей вине слово «использовать» приобрело для неё слишком интимный, двусмысленный оттенок. Стоило ему сорваться с моих губ, как её щёки мгновенно залил густой, очаровательный румянец, напомнивший мне рассвет над горой Парящих Облаков.
Элара нахмурилась, глядя на меня с лёгкой, беспомощной укоризной: — Я имею в виду, что ты должен беречь себя. Своё собственное тело.
На этот раз у меня не нашлось сил для колкостей. Весь мой напускной цинизм испарился, стоило мне вглядеться на её трепещущие ресницы. Я смотрел на неё очень долго, заворожённый этой странной, идущей из самого сердца заботой, которой я никогда в жизни не знал. Принял ли я её слова всерьёз? Моё израненное, тёмное сердце впервые затрепетало от странного тепла.
После долгого, наполненного скрытым напряжением молчания, я опустил руку и тихо проговорил: — Напишет ли госпожа для меня что-нибудь этим пером прямо сейчас?
***
Элара Валериус
Было в этом жесте нечто странное, заставлявшее моё сердце трепетать от необъяснимой робости. Мысль о том, чтобы окунуть это перо, к вершине которого были сотканы и привязаны шёлковые, любовно собранные пряди волос Каллума, в густые чёрные чернила, казалась почти кощунственной.
Сделав глубокий вдох, я попыталась вернуть себе прежнее хладнокровие. Рукоять пера была выточена из редкой кости и покрыта багряным лаком с едва заметным, изящным узором из цветов дикой сливы. Я аккуратно опустила обсидиановое остриё в чернильницу, подготавливая всё необходимое для письма.
— И что же ты хочешь, чтобы я написала? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее.
Каллум заложил правую руку за спину. Его левая рука, всё ещё обёрнутая моей абрикосово-белой шёлковой лентой, мерно и неторопливо двигалась, помогая мне растирать плотный брусок сухих чернил. В его тёмных, бездонных глазах промелькнуло лукавое, колдовское пламя. Очевидно, вспомнив наши вчерашние бесстыдные безумства в тайной комнате храма, он вкрадчиво, бархатным шёпотом произнёс: — «Багрянец сочный на щеках, как спелый плод, и мускуса пьянящий аромат…»
Моя рука дрогнула. Низ пера замер, оставив на белоснежной пергаментной бумаге жирную, некрасивую кляксу с длинным чернильным хвостом.
Щёки обожгло нестерпимым жаром, но я поспешно взяла себя в руки. Смерив этого невыносимого человека строгим взглядом, я попыталась сделать вид, будто совершенно не поняла его явного, порочного намёка: — У этого пера великолепная, чуткая упругость. Его ход идеален для размашистого, стремительного и свободного слога, но оно совершенно не подходит для столь… фривольных и легкомысленных строк.
Я демонстративно проигнорировала его скрытую насмешку. Слегка повернув лакированную костяную рукоять в пальцах, я уверенно вывела на новом листе мудрое изречение из древнего Кодекса Судеб Остерии:
***
Каллум Рейн
«Благородный муж»….. Древние манускрипты толковали это двояко: как человека безупречной, высшей добродетели и как законного наследника престола, вынужденного таиться в тени. Каким бы проницательным я себя ни считал, в тот миг я искренне не мог разгадать, какую именно суть моя маленькая госпожа вложила в эти строки. Была ли это тонкая издёвка над моим далеко не святым нравом, или же она заглянула глубже, узрев во мне истинного принца Остерии?