Валентина Зайцева – Не по сценарию (страница 3)

– Смену?

– Смену, да, – я лижу большой палец и яростно тру по надписи. Насколько я вижу в темноте, она не стирается ни капли. – У меня ещё часы впереди, снимаем до полуночи. Наверное, дольше. Какой-то придурок отказывается давать интервью, всех держит.

Несколько долгих секунд тишины.

– О, – говорю я. – О. А. Э-э… Это ведь не вы, случайно?

– Похоже на то, что я бы именно так и сделал, – отвечает он задумчиво, даже философски.

Я щурюсь туда, откуда идёт голос. В темноте постепенно вырисовывается огромный, мерцающий силуэт. Массивные руки, широкие плечи, как у пожарного или грузчика с Ярославского вокзала.

– Вы в порядке? – осторожно спрашиваю я. Он вздрагивает. – Почему вы прячетесь здесь в темноте? Все бегают по студии, ищут вас как партизана.

Он фыркает раздражённо.

– Я не прячусь. Говорил по телефону. Потом телефон сдох. Почему у вас тут вообще нет света?

– Потому что это место для мусорных баков, – терпеливо объясняю я. – Слушайте, если вернётесь внутрь, я заряжу ваш телефон, без проблем. У меня есть зарядка.

– Нет. – Слово звучит так холодно, что воздух вокруг словно становится холоднее на пару градусов.

Ладно, понятно.

– Есть причина, почему не идёте? Нервничаете? Можем принести вам бокал вина или что-то покрепче, это нормально!

Он фыркает с издёвкой.

– Я не нервничаю. Уже пару раз это делал.

– Отлично. – Жду в тишине. – Э-э… Может, сделаете это ещё раз? Прямо сейчас? Нам не платят за переработки, знаете ли.

Молчание длится вечность.

Я прислоняюсь к холодной двери спиной. Мне приходит в голову неожиданная мысль: если именно я найду пропавшего гостя, Павел Новиков, может быть, забудет, что случилось в коридоре. Надо его как-то затащить внутрь, уговорить.

– Что-то не так? – мягко спрашиваю я пустоту.

Не понимаю, что на меня нашло. Обычно я бы насторожилась при виде огромного незнакомого мужчины в московском тёмном проулке, в тени, словно из детективного сериала. Но он не звучит как маньяк или бандит. Несмотря на чёткий акцент, голос глубокий, мягкий, бархатный. От него у меня по коже мурашки бегут, как от камертона. Я всегда говорила подругам, что внешность для меня не главное в мужчинах, но это первый раз в жизни, когда меня тянет к бестелесному голосу. Я робко решаю про себя: он слишком сексуально звучит, чтобы быть убийцей.

Вероятно, именно такие мысли приводят к тому, что людей убивают, снимают кожу и делают из них чучела для секс-кукол. Но почему-то здесь, с этим раздражённым незнакомцем, я чувствую себя в большей безопасности, чем внутри студии, где Павел Новиков постоянно орёт на всех подряд, девушки плачут в туалете, а свет всегда режет глаза.

Наши бока вдруг соприкасаются – он прислоняется к стене рядом со мной. Я немного отшатываюсь.

– Я должен быть здесь, чтобы продвигать свой новый фильм, – говорит он с тоской. – Мою бывшую пригласили вести интервью со мной.

Я морщусь от сочувствия.

– Боже. Зачем так?

Он звучит невероятно раздражённо и устало одновременно.

– Ради просмотров и хайпа. Мы ещё не объявили публично о расставании, но продюсеры в курсе. Я звонил им целый час, чтобы её убрали из интервью. Я не собираюсь притворяться, что мы счастливая пара, когда это давно не так. А именно это нам обоим придётся делать перед вашей съёмочной группой и камерами, если я сейчас зайду.

Я вспоминаю разговор, который краем уха слышала.

– Погодите, вашу бывшую зовут Жанна? Или как-то так? – Он напрягается всем телом. – Я слышала, её отправили домой, так что можете не переживать. – Я пытаюсь утешающе похлопать его по руке и попадаю по твёрдому животу, как по бонго. – Ой, извините!

Он резко вздрагивает, и что-то падает на землю с металлическим звоном.

– Не трогайте меня, – бормочет он, неловко наклоняясь за упавшим. Когда выпрямляется слишком резко, острая боль пронзает мне макушку.

Я пищу и вслепую хватаю его за руку, притягивая вниз.

– Ай, простите, но, кажется, мои волосы намертво зацепились за вашу пуговицу. – Я тяну его ниже к себе. – Извините. Очень больно.

Он неохотно пригибается ко мне.

– Вы что, домовой какой-то? Я себе спину сломаю к чёртовой матери.

– Может, вы просто огромный, как шкаф, – угрюмо бурчу я, пальцами ощупывая его широкую грудь в поисках зацепа. На нём тонкая, накрахмаленная рубашка, от каждого движения пахнет дорогим одеколоном. Запах согревает воздух между нами. Под ладонью чувствую твёрдые мышцы и ровное биение сердца. Я сглатываю комок в горле. Надо как-то разрядить неловкость.

– Так как вас зовут?

– Вы не знаете? – Его рот оказывается у самого моего уха. По спине пробегает ощущение, будто шёлк скользит по обнажённой коже.

– Я не ящерица, у меня нет теплового зрения в темноте. – Он молчит. – Я Катя, – подсказываю я ободряюще.

Он тихо хмыкает и начинает осторожно помогать распутывать волосы. Пальцы случайно касаются моей влажной рубашки, и он резко замирает.

– Почему, – произносит он ужасающе медленно, – вы мокрая?

– Это чай. Облилась.

– Я-то думал, почему от вас так странно пахнет. – Он осторожно проводит рукой по моим спутанным кудрям, потом негромко ругается и пытается выдернуть своё запястье. – Что с вашими волосами? Они что, живые? Кажется, они мою руку жрут по локоть.

Я стискиваю зубы и решаю не отвечать на оскорбление. Замечание вполне справедливое. Мои волосы светлые, до пояса, и путаются при малейшем движении или лёгком ветерке. Если ложусь спать без резинки – просыпаюсь как результат запрещённого научного эксперимента по скрещиванию человека и швабры.

Я дёргаю их раздражённо. Чем сильнее тяну, тем крепче затягиваются узлы. Совсем как китайская ловушка для пальцев.

– Может, зайдём внутрь? Мне правда нужен свет.

– Нет. – Слово падает, как удар тяжёлой железной двери.

– Почему нет? Вашу бывшую же уже давно увели.

– Я слишком уродливый.

– О. – Я пытаюсь лихорадочно придумать, что сказать. – Зато, наверное, богатое воображение или что-то в этом роде.

Он коротко фыркает.

– Не особо, если честно.

Где-то в городе начинает бить колокол. К нему постепенно присоединяются другие, гулко разносясь над вечерней Москвой. Одиннадцать ударов. Мои десять минут давно истекли.

– Чёрт побери. Мне уже пора. Я сейчас превращусь в тыкву.

– Не стесняйтесь. Можете спокойно сделать это здесь, я не против. Не дёргайтесь сильно, кажется, я наконец-то разобрался. – Кончики его пальцев мягко касаются моей щеки, бережно наклоняя голову ближе, пока он осторожно тянет за запутавшийся локон. Наши лица оказываются так близко друг к другу, что я чувствую его тёплое дыхание на губах.

Между нами внезапно вспыхивает яркая белая вспышка. Я моргаю, на миг ослеплённая, и широкий силуэт мужчины намертво отпечатывается на сетчатке глаз.

– Что это было? – Я в панике оглядываюсь, зрение снова тонет в густой черноте. – Молния?

Мужчина громко и отборно ругается матом и начинает работать над волосами гораздо энергичнее.

– У вас вообще расчёска есть?

– Когда-то была, – печально отвечаю я.

Ещё одна вспышка. И ещё, и ещё. Если это молния, то это немая гроза прямо над нашими головами. Каждый световой удар дарит мне новый фрагмент – короткое, ослепительное воспоминание о его лице. Я жадно собираю эти кусочки, пытаясь сложить их в невозможную, слишком совершенную мозаику.

Высокий, чистый лоб, над которым волосы – тёмная, почти чёрная волна – зачесаны с безупречной небрежностью. Линия скул плавная, но определенная, как будто выточенная из благородного мрамора, а не просто из кости. Никаких резких углов – только гармония и безупречные пропорции, которые заставляют сердце биться чаще.

Его глаза… Они тёмные, глубокие, как осенняя земля, и имеют миндалевидную форму. Во вспышках – они поглощают свет, становясь бездонными и нечитаемыми, но при этом невероятно притягательными. И этот взгляд сейчас прикован ко мне, тяжелый и осознанный.

Линия подбородка уверенная, но не тяжеловесная, а губы… губы будто созданы для тихой, загадочной улыбки, которой сейчас нет. Он одет в идеально сидящий черный пиджак, подчеркивающий ширину плеч, которые кажутся не просто широкими, а несущими какую-то спокойную, врожденную мощь.

Он не из углов и теней. Он из линий – плавных, безупречных, дышащих недоступностью. Я ловлю себя на том, что не дышу, а холодная дрожь пробегает по коже, будто от близкого соприкосновения с чем-то абсолютно иным.