Валентина Зайцева – Не по сценарию (страница 2)

– Хуже, чем вообще ничего. Она абсолютно неинтересна как личность. – Протягивает мне пустую липкую кружку. – Катя, убери весь этот бардак и свари всем нормального кофе. И печенье свежее принеси, пожалуйста. Без сахара у меня мозг совсем выключается.

Я послушно киваю – искренне рада хоть какому-то простому понятному делу.

– Да, конечно, кофе. Сейчас сделаю. – Начинаю методично собирать грязные кружки и тарелки на большой поднос.

Не хочу хвастаться, но кофе – это действительно моя главная специализация на работе. Я простая бегающая ассистентка, самая нижняя ступенька карьерной лестницы. Моя работа – выполнять абсолютно любые поручения с улыбкой на лице. Сегодня я уже сварила около двухсот чашек кофе разной крепости, объехала на такси четыре ресторана за заказами ужина и даже феном сушила потные пятна на рубашке самого Павла перед эфиром.

Прямо захватывающе интересно. Обожаю свою работу.

В конце длинного коридора с громким грохотом распахивается тяжёлая дверь студии. Входит сам Павел. Все моментально отводят глаза в сторону. Отчасти из уважения к начальству, отчасти потому что Павел Новиков – не совсем то зрелище, на которое приятно долго смотреть. Очень розовый и очень потный. Как большой кусок варёной буженины в сером мятом костюме. Он тяжело топает прямо к нам.

– Павел Сергеевич! Вы же должны быть сейчас в кадре? – испуганно пищит Людмила Петровна.

– Реклама идёт, – бросает он коротко.

Он с такой силой швыряет свою кружку на мой заполненный поднос, что всё звенит и подпрыгивает. Я всей душой ненавижу его кружку. Белая, неприятно тяжёлая, с глупой надписью красными буквами «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ, Я ГОРЯЧИЙ». Каждый раз, когда подаёшь ему эту кружку, он многозначительно тычет толстым пальцем в надпись, медленно поднимает бровь – и приходится притворно смеяться, иначе точно уволит за неуважение.

– Ну? Нашли уже этого артиста?

Людмила Петровна жалко съёживается.

– Ещё нет, Павел Сергеевич. Но обязательно найдём!

Лицо Павла Новикова моментально становится кирпично-красным. На широком лбу угрожающе пульсирует мультяшная вена. Он шипит и клокочет внутри, как настоящий вулкан перед извержением.

– Я НЕНАВИЖУ ЭТИХ ЧЁРТОВЫХ АРТИСТОВ! – внезапно оглушительно орёт он, и всё моё тело болезненно дёргается, будто от сильного удара электрическим током.

Я очень пугливая по жизни. Меня невероятно легко напугать – это многих вокруг искренне смешит. У моей соседки снизу живёт маленький йорк в яркой светоотражающей курточке с честной надписью: «Я нервный, дайте мне пространство». На прошлый Новый год моя соседка по квартире Лена подарила мне точно такую же куртку – только человеческого размера. Я иногда её даже ношу.

Когда Павел Новиков внезапно орёт – я каждый раз подпрыгиваю, как от болезненного электрошока. Руки сами собой резко взлетают к испуганному лицу, поднос опасно переворачивается. Двадцать полных до краёв кружек с грохотом обрушиваются мне прямо на грудь и разлетаются по ковру во все стороны. Тёплый сладкий чай широкими потоками льётся по рубашке, по волосам, неприятно затекает в туфли.

И одна крошечная капля предательски попадает на руку Павлу.

Мгновение мёртвой тишины. Все столпившиеся в коридоре разом поворачиваются посмотреть. Пустая кружка со звоном докатывается до противоположной двери.

Потом Павел драматично хватает себя за запястье и оглушительно ревёт от якобы нестерпимой боли.

– АЙ! ТЫ МЕНЯ ОБОЖГЛА! – истошно визжит он. – Я ЧТО, ПЛАЧУ ТЕБЕ ЗАРПЛАТУ, ЧТОБЫ ТЫ МНЕ РУКУ КИПЯТКОМ СОЖГЛА?

– Простите, пожалуйста, – задыхаюсь я. – Боже мой. Очень простите. Вы в порядке?

Он грозно нагибается ко мне вплотную. Я инстинктивно съёживаюсь.

– КОНЕЧНО, НЕТ! КАК Я ТЕПЕРЬ БУДУ СНИМАТЬ ШОУ С ТАКИМ СЕРЬЁЗНЫМ ОЖОГОМ?

– Но… это же холодный чай, – глупо выпаливаю я.

Ноздри угрожающе раздуваются, как у разъярённого дракона.

– Что ты сказала?

– Холодный чай, Павел Сергеевич. Вот смотрите, я же вся мокрая с головы до ног – и ничего страшного.

Лицо становится пугающе багровым. Я впиваюсь ногтями в собственные ладони и внутренне готовлюсь к тому, что меня сейчас ударят прямо здесь, на рабочем месте, при всех.

– Простите… очень-очень сильно. Хотите, я сделаю вам свежий горячий чай? Или может полотенце принесу?

Один из молодых звукорежиссёров героически решает спасти мне жизнь.

– Павел Сергеевич, вас уже ждут в студии. Через три минуты – снова в прямой эфир.

Он гневно рычит, недовольно бурчит себе под нос и резко разворачивается.

– Кто-нибудь – срочно новую рубашку! Эта безнадёжно испорчена!

Людмила Петровна бросает на меня убийственный многообещающий взгляд и торопливо убегает за ним следом.

Толпа любопытных постепенно расходится, оживлённо шушукается и откровенно глазеет. Я остаюсь совершенно одна – тихо стою и капаю остатками чая в большую лужу. Медленно наклоняюсь за разбросанными кружками. Руки предательски слегка дрожат. Лампа дневного света над головой тревожно мигает.

Молодой стажёр Артём услужливо подскакивает с жёлтой шваброй.

– Я сам уберу, Катя, – весело говорит он.

Мы оба прекрасно знаем: к концу сегодняшнего вечера это уже будет именно его постоянная работа.

Я устало киваю, натянуто улыбаюсь и механически собираю остальное, потом медленно плетусь на маленькую кухню выгрузить тяжёлый поднос. Ставлю аккуратную подпись в журнале – официально ухожу на законные десять минут перерыва. В такие напряжённые моменты определённо лучше исчезнуть с глаз, пока кто-нибудь не решил, что ты слишком долго на виду попадаешься.

И вообще – я сейчас просто упаду в обморок. Ладони неприятно потные, яркий свет режет усталые глаза. Адреналин бурлит в крови. Перебор, конечно, но моё нервное тело обожает драматизировать любую ситуацию.

Открываю запасной чёрный ход и буквально вываливаюсь на прохладную тёмную улицу за студией – автоматически подпираю тяжёлую дверь ногой. Свежий ночной ветер приятно остужает мокрую кожу, треплет влажные волосы. Глубоко выдыхаю – давление постепенно возвращается в норму. Я в порядке. Всё в порядке.

И вдруг откуда-то из густой темноты громко гремит возмущённый мужской голос:

– Да пошли вы все на…! Можно меня наконец оставить в покое?

Я так сильно вздрагиваю от неожиданности, что случайно отпускаю дверь. Она с глухим стуком захлопывается – и всё вокруг мгновенно погружается в непроглядный чёрный мрак.

Глава 2

Это как будто меня внезапно ослепили повязкой, и я оказалась в абсолютной темноте.

Я никогда не замечала, насколько темно становится здесь по ночам. Это чёрный ход за студией – узкий проулок, отрезанный от улицы высокими корпусами Останкино. Ни одного фонаря, ни света из окон. Ничего. С закрытой дверью кухни я вижу только смутные очертания и угрожающие силуэты. Где-то вдалеке гудит ночной город, слышен шум машин с проспекта, но здесь – мёртвая тишина. Я отступаю на шаг, шаря рукой в поисках ручки двери. Не нахожу. Слишком поздно. Меня сейчас точно зарежут.

– Кто вы? – шепчу я в небо, будто голос прогремел откуда-то с небес.

Мужчина вздыхает так, словно сегодня худший день в его жизни.

– Как вы вообще меня здесь нашли? Ладно, давайте. – Я вздрагиваю, когда его голос приближается сбоку. – Дайте что-нибудь, на чём писать.

Что? Я продолжаю лихорадочно гладить дверь ладонями. Неужели у неё вообще нет ручки?

– У меня ничего нет для письма? Слушайте, что вы вообще здесь делаете? В таком месте, в такое время?

– Тогда давайте вашу руку.

Не успеваю ответить – большая тёплая ладонь ложится мне на плечо. Я застываю и дрожу, как испуганный оленёнок перед фарами. Тёплые пальцы медленно скользят по моей руке, легко касаясь кожи, и останавливаются на сгибе локтя. Слышу характерный щелчок пластика, воздух наполняется резким больничным запахом спирта, а потом что-то мягкое касается моего запястья. Оно кружит по коже гипнотически, словно рисует невидимые узоры. К тому моменту, как я понимаю, что происходит, я уже слишком шокирована, чтобы отстраниться. Слышу, как он закрывает колпачок ручки и суёт её в карман.

– Вот. А теперь оставьте меня в покое, пожалуйста.

Ужас приходит медленно, накатывая волной.

– Вы только что написали на мне? – шепчу я с недоверием.

– Не за что.

– Я… Зачем мне это? Это ваш номер телефона? Вы же меня даже не видите! Я могу быть страшной как смерть!

Мужчины иногда поражают до глубины души своей самоуверенностью.

– Я точно не исключаю этого, – отвечает он сухо. Акцент у него – чистый, как у диктора «Первого канала», выговаривает каждую букву. – С какой стати я бы дал вам свой номер?

– А зачем тогда писать на мне? – Я поворачиваю руку, пытаясь разглядеть надпись. Глаза постепенно привыкают к темноте, и жуткая чернота превращается в серые тона. Становятся видны мусорные баки у противоположной стены и мусор на асфальте. Страх постепенно сменяется раздражением.

Я подношу запястье ближе к лицу и едва разбираю крупные петли почерка.

– Что там написано? Это перманентный маркер? Господи, я не могу так закончить смену!

Волосы на затылке встают дыбом, когда мужчина резко поворачивается ко мне.