Валентина Зайцева – Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель (страница 4)
Я сделала глубокий, ледяной вдох, стараясь унять дрожь в руках, и кивнула: — Проект готов. Иду сдаваться на милость редакции.
— Уверена, ты их всех порвёшь. А в следующем году вообще станешь главным редактором, — она задорно протянула руку, и мне пришлось принять её «дай пять», хотя ладони всё ещё были влажными от волнения.
Мы двинулись сквозь пёстрые группы студентов, и я невольно начала сканировать лица, словно искала в толпе затаившуюся угрозу. Вон мой брат Тимур со своими приятелями-спортсменами — все, как один, в клубных куртках «Олимпа», несмотря на то, что на улице стояло душное южное марево. Пара ребят дежурно поздоровались, тут же картинно отшатываясь в сторону, чтобы дать мне пройти. Пока мы шли по дорожке, я кожей чувствовала, как толпа расступается, образуя вокруг меня некое подобие «мёртвой зоны». Их улыбки были вежливыми, но какими-то пластмассовыми, застывшими. На каждом лице читался этот тошнотворный оттенок жалости, а некоторые и вовсе прятали глаза, будто моя хромота была чем-то постыдным или, хуже того, заразным.
Я схватила Аллу за локоть, заставляя её замедлиться.
— Это ещё что за цирк?
— Ты о чём? — Алла даже не повернулась, её взгляд был приклеен к Денису Ригину, который в этот момент картинно подпирал кирпичную стену главного корпуса. Он был чертовски мил в лучах утреннего солнца, и, если верить соцсетям, его сердце уже давно и прочно было занято какой-то красоткой из другого училища.
— Все на меня пялятся, — прошептала я, затравленно озираясь по сторонам. — И шарахаются, как от зачумлённой. Я знаю, что у меня нога не на месте, но это как бы не новость дня. Мы здесь не первый год.
Алла наконец соизволила оторваться от созерцания Дениса и огляделась.
— Э-э.… вообще-то, тебя так всегда и воспринимали, Тая. Просто раньше ты была слишком глубоко «в тумане», чтобы это заметить.
Я замерла, невольно приоткрыв рот от неожиданности. Слова подруги хлестнули больнее, чем любая сплетня.
— Серьёзно?
Ничего себе. Вот это поворот.
Я знала, что последние месяцы жила будто под толстым слоем ваты. Почти всё моё пребывание в академии до этого момента можно было описать одним словом — «отключка». Месяцы в аудиториях, бесконечные коридоры, лица преподавателей — всё проплывало мимо в сладкой дымке безразличия и искусственного покоя. И это, судя по всему, была лишь верхушка айсберга того, что я благополучно пропустила.
Всё оказалось гораздо хуже, чем я рисовала в своём воображении. Я была не просто «тихой девочкой», я была призраком, которого все старались не задеть, чтобы не рассыпался.
Не успела я переварить это открытие, как над территорией «Олимпа» разнёсся гулкий звон колокола на башне — сигнал, что у нас осталось всего пять минут, чтобы добраться до кабинетов. Алла виновато улыбнулась и упорхнула в сторону своего крыла. Я последовала её примеру, направляясь к тому самому кабинету, где сидела последние два года, но сегодня всё ощущалось иначе. Мой разум был пугающе, кристально ясным, словно кто-то наконец протёр заляпанное грязью стекло.
Я с силой провела ладонями по щекам, чувствуя грубость собственной кожи. Больше всего на свете мне сейчас хотелось вернуться в свою безопасную ракушку — туда, где взгляды окружающих не имели значения, потому что я их просто не видела. И ведь я могла. Прямо сейчас. В моей комнате, в самых нелепых тайниках, припрятано столько таблеток, что ими можно было бы на месяц усыпить небольшую деревню. Это было бы так просто. Один глоток — и мир снова станет мягким, тёплым и бесконечно далёким.
Нет.
Мёртвая, безучастная кукла с пустыми глазами — это больше не я. Я дала себе слово пройти этот год, глядя трудностям в лицо, с ясной головой и осознанно. По какой-то причине я выжила в ту страшную ночь. Значит, пришло время перестать прятаться и начать жить её по-настоящему.
Глава 2
Максим
Странно всё-таки устроена человеческая память: в воспоминаниях вещи всегда кажутся гораздо значительнее, чем на самом деле.
Впервые за четыре года я стою под входной аркой академии «Олимп», и она кажется мне какой-то подозрительно мелкой. В первый год обучения этот двор казался бескрайним полем боя. Коридоры виделись бесконечными лабиринтами, а колокольня — настоящим небоскрёбом, пронзающим облака. Иногда я входил сюда и чувствовал, что это место несокрушимо: все эти массивные колонны, острые края ступеней, вековой гранит.
А сейчас? Сейчас это просто груда камня и бетона. У меня такое чувство, что я мог бы вытащить из кармана обычный молоток и начать методично разносить всё это в щепки, кусочек за кусочком, пока эта пафосная крепость не превратится в пыль.
Академия, конечно, старая, но это какой-то дикий коктейль из истории и современности. От вековых дубов во дворе и каменной башни до блестящей офисной мебели и технологий последнего поколения. «Олимп» — это два мира, слившихся в один. В итоге получается традиционный элитизм старой закалки в обёртке из власти нового мира. Считается, что из этих стен выходят люди, способные управлять планетой.
Теперь мне предстоит выяснить, смогу ли я снова вписаться в этот «высший свет» и нужно ли мне это вообще.
Я провожу рукой по гладким перилам из тёмного дерева, поднимаясь по ступеням главного корпуса. До встречи с директором, Алексеем Владимировичем, ещё целый час — я припёрся слишком рано. Просто я уже три часа как на ногах: успел и с кровати сползти, и отжаться раз триста. Я был свято уверен, что моё первое утро на свободе будет состоять из долгого сна, безделья и полного игнорирования любого подобия режима. Но, как выяснилось, соскочить с катушек не так-то просто. Тело не успокоилось, пока я не скатился на пол и не начал считать. В какой-то момент, где-то между тридцатым и тридцать первым отжиманием, я поймал себя на дикой мысли: мне не хватает криков какого-нибудь придурка-инструктора над ухом.
Я бы даже отправился на свою привычную утреннюю пробежку, если бы Михалыч — начальник охраны нашего элитного посёлка — не припарковал свой гольф-кар прямо напротив дома и не уставился на меня, как коршун на добычу.
Михалыч — это плод любви недалёкого варвара и самого понятия «вредность». Отставной мент, который ловит наслаждение от крошечной крупицы воображаемой власти. Естественно, он точит на меня зуб с той самой секунды, как я въехал в ворота. Поиздеваться над ним было бы отличным развлечением, если бы не одно «но»: Михалыч — парень вспыльчивый, со связями в местном управлении, да и комплекцией не обижен. Этот тип уложит меня лицом в асфальт раньше, чем я успею сказать «превышение полномочий».
Чёртов Михалыч.
Поскольку времени ещё вагон, я решаю немного прогуляться по «священным» залам «Олимпа», чтобы освежить память. Пока я брожу здесь, меня не покидает то же гадкое чувство неправильности, которое мешало мне спать сегодня утром. Будто кто-то должен следить за мной, указывать дорогу, дышать в затылок и вкрадчиво шептать, что я — мусор. Это липкое, ползучее ощущение заставляет меня инстинктивно держаться ближе к стенам.
Главный вестибюль академии ничуть не изменился. Портреты бывших директоров смотрят на меня со стен с суровым неодобрением. Я замечаю стальной взгляд Волкова-старшего — какого-то там прадеда Даниила Волкова — и не отказываю себе в удовольствии показать его физиономии средний палец. Когда я был здесь первокурсником, Даня Волков был всего на год старше, но уже тогда считался принцем «Демонов» и главным бабником всея Руси.
Могу только представить, каким невыносимым индюком он стал к выпускному классу.
Я задерживаюсь у мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, и пытаюсь восстановить в голове карту здания. Где там крыло естественных наук? Какой коридор вёл к столовой? В каком туалете я когда-то нацарапал кривую рожицу на красной дверце кабинки? Боже, какой бред. Прошло всего четыре года, а кажется — целая вечность.
Вместо лестницы я иду прямо, к главному коридору, где стены заставлены огромными стеклянными витринами. Они под завязку забиты достижениями, на которые я так и не успел заявить свои права. Блестящие золотые кубки, почётные грамоты в рамках. Фотографии команд-победителей и выдающихся выпускников. Витрины пафосные и дорогущие. Чисто машинально я пробую дверцу, нажимая пальцами на сдвижное стекло. Не поддаётся. Умно. Запирайте свои ценные воспоминания на замок, господа. Я наклоняюсь, чтобы осмотреть механизм, и насмешливо фыркаю.
Я бы вскрыл эту жестянку за три секунды.
Но я не стал возиться. Глаза скользят по знакомым фамилиям ребят, которых я знал ещё до того, как всё полетело в тартарары. До больницы. До десяти месяцев в специальном учебно-воспитательное учреждение закрытого типа или «колонии для несовершеннолетних». До долгих лет в кадетской академии «Хребет». Вижу массивный кубок за прошлый год — наши взяли чемпионат края по футболу. Рядом фото команды: парни сгрудились вместе, празднуя победу. Если бы всё пошло иначе… Я упираюсь пальцем в холодное стекло. Я был бы там, в самом центре. А вместо этого я, скорее всего, в тот момент драил полы или маршировал на плацу до тех пор, пока руки не превращались в спагетти.
Вспышка зависти была короткой и жалкой.
Я отворачиваюсь от футболистов и иду дальше, мимо бесконечных побед, сотен имён и лиц — людей, которые оставили здесь свой след. Тех, кто не облажался и не выкинул свою жизнь на помойку. Тех, кто до сих пор может смотреть на это здание и считать его огромным и пугающим, просто потому что они не провели несколько лет в военной академии, которая действительно была и огромной, и пугающей, и абсолютно беспощадной.