Валентина Зайцева – Демоны Олимпа: Мой дорогой разрушитель (страница 13)

Она сглатывает, и её взгляд падает на кота.

— Светлячок, ко мне.

Светлячок в ответ впивается когтями ещё глубже в мою кроссовку и даже не шевелится. Тася издаёт это универсальное «кс-кс-кс», придерживая дверь открытой и пытаясь заманить наглеца внутрь. Но Светлячку плевать на все эти условности — он просто поудобнее устраивает свою голову на моих шнурках.

Таисия снова встречается со мной взглядом. Она пытается это скрыть — этот липкий, неосознанный страх, плещущийся в её глазах, — но я вижу всё. И это ранит сильнее, чем её хромота. Горькое осознание того, что она меня боится, обжигает изнутри.

— Я сейчас его… — Она делает неопределённый жест в сторону кота, но не успевает она и шага сделать, как этот предатель вскакивает и пулей несется через двор, исчезая в дверях её дома. Вот же гад волосатый.

Тася натягивает рукава свитера на ладони, её брови сдвигаются в угрюмом выражении.

— Ну, тогда всё, — она резко разворачивается, собираясь уйти, и я дергаюсь вперёд, будто меня зацепили рыболовным крючком за рёбра.

— Постой.

Она замирает. Медленно поворачивается, глядя на меня через плечо холодным, ничего не выражающим взглядом. А я даже не знаю, зачем я её окликнул. Столько всего нужно сказать, что я буквально тону в этом океане невысказанных слов. Она могла бы стоять тут всю ночь, её светлые волосы колыхались бы на ветру, а я бы всё равно не смог даже начать.

Я хочу сказать, что мне жаль. Хочу повторить то, что говорил Тимуру: я хотел бы поменяться с ней местами. Хочу признаться, что думаю о ней каждую ночь перед сном и каждое утро, когда открываю глаза. Что я почти пять лет платил за ту ночь потом, кровью и одиночеством, и что этого всё равно мало, и я это знаю.

Я хочу сказать, что безумно скучал.

Вместо этого я просто тяжело выдыхаю, опуская плечи.

— Подожди здесь.

Я не смотрю на её реакцию. Захожу в дом, выуживаю свой рюкзак с кухонного стула и долго роюсь в переднем кармане, пока пальцы не нащупывают нужный предмет. Возвращаюсь к двери. Она всё ещё там, стоит в оборонительной позе, обхватив себя руками. Но когда я поднимаю руку, зажав в пальцах тот самый розовый тюбик губной помады, её лицо мгновенно меняется. Она замирает, не веря своим глазам.

Я пару раз подбрасываю тюбик губной помады на ладони, прицеливаюсь и аккуратно перекидываю его через разделяющее нас расстояние. Тася ловит его у самой груди, немного неуклюже, и тут же начинает рассматривать, широко распахнув глаза.

— Как ты… откуда?

Я лишь пожимаю плечами и отворачиваюсь, собираясь зайти внутрь.

— Теперь твоя помада.

Глава 5

Таисия

Я даже не знаю, что потрясло меня больше.

Вид Максима Сивова, застывшего на своём крыльце, стал для меня настоящим ударом под дых. На нём были только свободные серые спортивки, низко сидящие на бёдрах, и застиранная чёрная футболка, которая обтягивала его широкую грудь так плотно, что казалась второй кожей. Свет над дверью едва касался острых углов его скул. Максим стоял так неподвижно, что напоминал античное изваяние, высеченное из полночного обсидиана. В неверном свете его глаза казались лишь тёмными провалами, наполненными пустотой, но это было неважно. Я кожей чувствовала его взгляд. Он буквально пригвоздил меня к месту своим весом — тяжёлым, невыносимым, лишающим воли.

Конечно, я видела его в академии «Олимп» все эти дни. В академической форме он выглядел не менее устрашающе, особенно когда сидел, ссутулившись, низко опустив голову и делая вид, что вокруг никого нет. Каждым своим жестом, каждым вдохом он кричал: «Не подходи, я неприкасаемый».

В таком домашнем виде он вообще не походил на того мальчишку, которого я когда-то знала. Тот, старый Максим, был соткан из длинных летних дней. Я часами наблюдала, как под тонкими футболками перекатываются его ещё по-детски жилистые мышцы, пока мы с Тимуром хвостиком таскались за ним по всему посёлку. Тот образ был написан красками коротких зимних вечеров в нашем штабе на дереве. Я помню его хитрую ухмылку, когда он вываливал из карманов безразмерного худи дневную «добычу», а Тимур с деловым видом проводил инвентаризацию. Прежний Максим Сивов был настоящим ураганом — с ямочками на щеках и вечным безрассудством в глазах. Он и тогда был неприкасаемым, но в этом был свой драйв: я знала, что если замереть и дождаться момента, можно оказаться в самом сердце этого шторма, где всегда тихо и безопасно.

Новый Максим — жёсткий, колючий и пугающе молчаливый. За пеленой его безразличия невозможно ничего разглядеть. На него даже смотреть страшно — эта его новая сдержанность кажется маской. Будто в какой-то момент он сбросил старую кожу и улетел прочь, а теперь по миру бродит кто-то другой, прикрываясь его лицом и повзрослевшим телом.

Но он окликнул меня. «Постой». Голос стал глубже, грубее, в нём появились опасные хриплые нотки.

Да, увидеть его таким было шоком. Но то, что произошло потом, потрясло меня до глубины души.

Я покрутила в руках тюбик помады, ощущая его неожиданную тяжесть. Внутри всё похолодело от паники: неужели он видел? Неужели он знает, что там? Но вопросы «Как?» и «Зачем?» звучали в голове громче любого страха. Я дважды повернула основание влево и осторожно сняла колпачок.

Три обезболивающие.

Все на месте. Сегодня на уроке ИЗО у меня случился настоящий нервный срыв, когда Евгений Сергеевич Дугин отобрал у меня эту помаду. Видимо, его выбесило, что я постоянно крутила её в руках, глядя на тюбик так, словно это мой последний спасательный круг. Я не собиралась их принимать. Но когда по академии снова поползли те мерзкие слухи обо мне, мне просто нужно было чувствовать, что у меня есть выход. И Евгений Сергеевич вырвал эту уверенность у меня из рук. Я весь день мучилась от страха: а что, если он заглянет внутрь и доложит? Тогда узнают все. Родители. Тимур. Директор. Вся академия будет тыкать в меня пальцем.

Но Максим украл её обратно. Сделал ли он это ради меня, потому что понял, чья вещь, или это просто совпадение?

Я крепко сжала тюбик в ладони и пошла к дому, решив не задавать лишних вопросов судьбе. Максим Сивов вернул её, потому что воровство — это его стихия. Это то, что он умеет лучше всего. И эта мысль, как ни странно, успокаивала.

Значит, хоть что-то в нём осталось прежним.

***

Моё предложение Льву Борисовичу привело к неожиданному результату. Он вдребезги разбил мои амбиции исследовать годы системного социального неравенства в «Олимпе», но, видимо, оценил сам порыв.

В четверг он поймал меня в коридоре и предложил место в академической газете.

— Если, конечно, тебе это интересно, — добавил он с тонкой улыбкой.

— Какая именно должность? — спросила я, хотя заранее знала, что соглашусь на что угодно.

— Знаешь, Таисия, ты заставила меня задуматься о традиционных ролях в нашей академии. Есть темы рискованные, а есть те, где мы погрязли в махровом патриархате. Думаю, ты именно тот человек, который сможет раздвинуть границы. — Он поправил очки в тонкой оправе. — Как насчёт того, чтобы стать нашим первым спортивным обозревателем женского пола?

— Спортивным? — мой голос предательски пискнул.

— Именно. — Лев Борисович довольно заулыбался. — Будешь освещать жизнь команд, расписание, игры. Сейчас в приоритете, конечно, футбол, но скоро сезон баскетбола у девочек. А ещё водное поло — там команды смешанные.

— Но я почти ничего не смыслю в этих играх, — я нервно сжала лямки рюкзака. — Ну, кроме футбола. Я кое-что нахваталась, пока смотрела, как Тимур играет все эти годы, но вы же понимаете, что я… — щёки обдало жаром, — я сама не могу ни в чём этом участвовать.

— В этом-то и весь смысл, — Лев Борисович мягко оттеснил меня к шкафчикам, пропуская шумную толпу учеников. — Ты будешь не только первой девушкой в спортивной журналистике «Олимпа», но и первым репортёром с… — Он явно запнулся, подбирая тактичное слово.

— …с ограниченными физическими возможностями, — закончила я за него, криво усмехнувшись.

— Тебе не нужно бегать по полю, чтобы писать о матче, — отрезал он. — Тебе нужно фиксировать факты. Статистика, яркие моменты, прогнозы. Я уверен, что твой взгляд на вещи будет глотком свежего воздуха.

Честно говоря, спорт меня интересовал примерно так же, как квантовая физика, но отказать я не могла. Во-первых, Лев Борисович реально пошёл на риск ради перемен, и какими бы маленькими они ни были, это был поступок. Во-вторых, я твёрдо решила проявить себя в этом году. Пусть не так, как планировала, но это лучше, чем ничего.

— Хорошо, — выдохнула я, чувствуя, как внутри разгорается азарт. — Я в деле. С чего начинать?

Он вручил мне блокнот с логотипом «Демонов Олимпа» и солидную ручку.

— Завтра вечером. Первый футбольный матч сезона. Давай зададим им жару.

Я прижала блокнот к груди.

— Поняла. Завтра вечером.

И вот так, спустя сутки, я оказалась у кромки поля, вцепившись в сетчатый забор. Впервые в жизни я смотрела игру не с трибун вместе с родителями, а прямо отсюда. Я обернулась и увидела их на верхних рядах: оба в фанатском ложе «Демонов», смотрят на Тимура так, будто от его паса зависит судьба человечества.

Если честно, я чувствовала странное облегчение от того, что я не с ними. Иногда мне кажется, что они боятся проявлять при мне слишком много энтузиазма. Вечное «тише едешь — дальше будешь», никаких бурных эмоций. Раньше меня это не задевало, я была на обезболивающих и жила в блаженном неведении под их гиперопекой. Но теперь, когда дозы снизили, я кожей чувствую, как эта забота меня душит. А здесь… здесь была жизнь. Рёв трибун. Громовой голос диктора. Электричество, разлитое в воздухе. Впервые я могла всё это чувствовать по-настоящему.