Валентина Сергеева – Я разожгу огонь (страница 3)
Недаром над дверями хижин висели железные подковы и ветки рябины – того и другого, по слухам, боялись незваные ночные гости. И мало кто решался отведать горячего хлеба, только что вынутого из печи, или начать в доме новое дело, не поставив в углу миску с молоком. Все знали: иначе обиженный домовик изведет мелкими пакостями. Ну а девушка, оставившая на ночь кудель на прялке, нередко получала от сердитой матери колотушек. Ведь поутру такая кудель обычно никуда не годилась – проказливые духи сбивали и спутывали ее, а заодно и пряхины волосы.
Все знали, что случилось с ленивой Морэг из Комханна, у которой хватило смекалки зазвать к себе горных гномов. Она поручила им всю домашнюю работу, посулив в уплату много вкусных горячих лепешек. А вот избавиться от волшебных коротышек у нее ума не хватило. Бедняжка Морэг целый день и целую ночь не покладая рук пекла для гномов лепешки. Она извела два мешка муки и уже падала с ног от усталости, а гномы все покрикивали: «Есть хотим, есть хотим!» Повезло девице: на заре запел петух, и маленькие человечки исчезли. А если б не испугались они пения петуха, кто знает – может быть, и утащили бы гномы глупую Морэг и до скончания века заставляли бы стряпать где-нибудь глубоко под землей.
Ночью к самому порогу домов подходили странные существа с горящими глазами. Порой было слышно, как кто-то то ли чесал бока о каменную кладку, то ли искал вход, то ли точил оружие. В холмах и на пустоши подвывало и попискивало. А иногда путники даже днем слышали странную музыку и пение, разносимое ветром, то веселое, то заунывное. Умные люди тогда ускоряли шаг. Редкие смельчаки задерживались, чтоб своими глазами поглядеть, кто же это поет и играет. Зря, конечно. Почти все они пропадали без вести или возвращались к людям спустя много лет, обезумев от долгих скитаний в недрах земли.
Вот, например, Черный Дугальд из Мохлина, которого в Скаре хорошо помнили старики. Его пятнадцать лет кряду считали погибшим. Так вот, Черный Дугальд вернулся неизвестно откуда – рассказывал потом, как жил в волшебном королевстве. В великолепной подземной зале его, мол, принимала сама Королева фаэри – так он ее называл – и он пил с нею чудесный мед и танцевал под звуки невидимых арф. Ему верили и не верили. Но где-то же, в конце концов, носило Дугальда целых пятнадцать лет! Дугальд тосковал по своей Королеве и волшебному меду, который пил под землей. Недаром зачах и помер с тоски, прожив среди людей совсем недолго…
В Скаре слушали и длинные-длинные истории – о королях, воинах, колдунах, чудесных зверях, волшебном оружии. В этих историях речь шла о давних-предавних временах. Поэтому рассказывать их, не путаясь и не ошибаясь, могли только мудрые люди – главным образом, конечно, бродячие барды. В Скаре, как и в любом другом поселке, бардов принимали с почетом и сажали по правую руку от князя за пиршественным столом. Залучить к себе на зиму барда, уговорить его остаться до весны считалось делом чести и счастливым предзнаменованием.
Уже совсем стемнело, когда к дозорным, стоявшим у ворот Скары, явились припозднившиеся пастухи. Обычно они давали знать о себе короткими возгласами, похожими на птичьи вскрики. В этот раз еще издали дозорный Энгус услышал злобное ворчанье пастушьих псов.
– Они кого-то ведут с собой, – сказал молодой Дункан.
– Знаю, – буркнул Энгус.
Он не желал признаваться, что давно уже не так зорок, как прежде. А после удара дубинкой, полученного в стычке с сыновьями хромого Маккормака, начал слабеть и слух. Энгус не только не разглядел в сумерках бредущую за пастухами фигуру, но и не сразу расслышал рычанье собак. Не боясь хозяйской дубинки, они ворчали – глухо и настороженно.
«Молодчина парень… держит ухо востро, не зевает. Хороший воин из него растет». Энгус подумал: еще два-три года, и юноша окончательно заменит его у ворот Скары. Дункан будет расставлять дозоры и вести разведку, а он, Энгус, сын Алана, отправится греть больные кости у очага и слушать, как врут о былых подвигах другие старики. В добрый час он взялся когда-то учить воинскому делу мальчишку-сироту, хотя и случилось это после того, как он потерял в бою двух родных сыновей. Самому Дункану, однако, было еще рано знать, что Энгус готовил его себе в преемники. Старик уже мысленно примерялся, как бы поторжественней в должное время обставить эту церемонию.
Но сейчас Энгус ворчливо продолжал:
– Слышишь, так иди отпирай… ну?!
Старший пастушонок, лохматый, на ходу чинивший кожаную петлю пращи, кивком указал на едва различимую в потемках фигуру. Гостя пошатывало. То ли он устал, то ли был нездоров, то ли его успели подрать собаки.
– Вот… привел. Говорит, заплутал.
Чужак – темноволосый, остролицый, с недобрыми черными глазами – был еще юн, вряд ли старше пятнадцати зим. Он стоял сгорбившись, точно нахохлившись, и придерживал правой рукой левую. Набрякший от дождя бурый плащ был схвачен на плече серебряной пряжкой в виде птичьего крыла. На шее висела на шнурке алая бусина – то ли ягода, то ли капля крови. От любопытных взглядов незнакомый юноша не смущался – не хмурился и не отворачивался. Он их как будто не замечал.
– Как тебя зовут? – спросил Дункан.
– Бреннан, – ответил чужак; помолчал и добавил: – сын Бронаг.
– Откуда ты?
– Из Ирландии.
– Далеко залетел.
– Бывает и дальше.
– А куда идешь?
– Никуда… Все равно.
«Изгнанник, что ли? – подумал Энгус. – Пес его знает, с кем свяжешься… Не слишком ли юн, чтобы стать убийцей? Впрочем, бывает всякое. Говорят, что хромому Маккормаку шел двенадцатый год, когда он впервые убил человека… Хотя вернее всего, отец этого мальчишки кого-нибудь зарубил, и теперь он спасается от кровной мести».
– От чего ты бежишь? – напрямик спросил он.
Повсюду – в горах, в холмах и на побережье – на такой вопрос отвечают честно. Те, на чью добрую волю странник вынужден положиться, обычно бывают милостивы, если на чужаке нет крови их родичей и друзей. Гость получит и ночлег, и пищу, и защиту, если нуждается в них. Если же он не просит ни о чем, его отпустят с миром, больше не расспрашивая.
И Бреннан ответил:
– Я ни от чего не бегу. Не бойся.
Он поморщился, прижимая к груди руку. Энгус решил, что дальнейшие расспросы подождут.
– Отведите его к Иннесу кто-нибудь.
– Иннес ушел в Мелду, там кого-то бык забодал. Раньше утра не вернется, – сказал Дункан. – Один Гильдас дома.
– Ну так к Гильдасу отведи! А ты, Рэналф, сходи к князю.
На этом суровость с лица Энгуса как рукой сняло. Свой долг он выполнил, а странник был ранен, слаб и слишком юн, чтоб долго терпеть лишения. Повернувшись к Бреннану, старик снисходительно спросил:
– И как тебя угораздило? Пастушата заговорили разом:
– Это он на старой вырубке… Наверно, за Лысым холмом с тропы сошел, она там – надвое. Одна к жилью, а другая туда. Чуть не убился…
Бреннан ушел вместе с Дунканом, а Энгус стал расспрашивать мальчишек. Те рассказали, что наткнулись на чужака в сумерках, услышав, как кто-то кричит из ложбины в холмах. Пастушата побоялись злых духов и не рискнули лезть в туман. Они велели выходить на голос, и путник кое-как выбрался на тропу. Оказалось, что незнакомец сбился с дороги еще засветло, забрел на старую заболоченную вырубку, долго путался там, попал ногой в затянутую мхом промоину и с размаху ударился плечом о пень. Когда смерклось, он заметил на дальнем утесе огоньки селения, а потом услышал в холмах голоса и стал звать на помощь. Пастушеские косматые псы приняли путника неласково. Они злобно захрипели и принялись обходить его с двух сторон, как волка. Пришлось отгонять их камнями. Пастухи разрешили чужаку идти следом за ними до жилья, только не подходить слишком близко, чтоб собаки не искусали.
Бреннан оказался неразговорчив. Вот и шагая рядом с Дунканом, на все вопросы он отвечал коротко и как будто сердито. Дункану хотелось разузнать побольше про Ирландию, откуда захаживали порой веселые рыжеволосые, зеленоглазые молодцы. Но Бреннан помалкивал, и Дункан наконец неохотно успокоился. Про себя он решил, что, наверно, этот угрюмый чужак вовсе и не ирландец, а так себе, бродяга без роду без племени. Таких немало болтается по дорогам в неурожайный год.
Дункан постучал в дверь небольшой каменной хижинки. Возле нее на деревянной раме, на какой обычно сушат звериные шкуры и вялят рыбу, висели длинные связки трав. Бреннан отстал на шаг, растер листок между пальцами, понюхал. Травы здесь пахли иначе и ночь звучала по-другому.
– Гильдас, ты спишь? Помощь нужна.
В доме стукнули кремнем, зажигая светильник.
– Кто такой Гильдас? – негромко спросил Бреннан, едва ли не впервые нарушив молчание.
Вместо Дункана ему ответил мальчик, появившийся на пороге с масляной плошкой в руках:
– Лекарь.
Дункан усмехнулся.
– Дорасти сперва. Покуда сын лекаря.
В хижине было небогато. Очаг посередине, скамья, лежанка в углу, ларь для зерна, незатейливые полки из каменных плиток. Войдя, Бреннан опустился на скамью, потянулся левой рукой к застежке плаща. Вся его одежда, в темноте казавшаяся черной, на свету оказалась бурой, как и плащ – цвета палой осенней листвы. Она сидела как-то неладно, точно не на него была шита. Больше всего гость, съежившийся от боли и от холода, походил на сверток тряпья или на взъерошенную мокрую птицу. От прикосновения Гильдаса он вздрогнул, отстранился и с какой-то неожиданной злобой произнес: