Валентина Сергеева – Я разожгу огонь (страница 5)

Он сделался беспомощнее смертных. Бреннан думал – и почти всегда молчал.

Иногда он хотел покончить со всем разом – выйти ночью на пустошь, где бродили голодные волки, или броситься в море с утеса. Люди с их бессмысленными разговорами, грязными жилищами, шумом, глупыми песнями и странными нуждами были ему ненавистны. Их точили болезни, и у Бреннана это вызывало особое отвращение. Князь, лучший воин Скары, был крепче остальных, но и он сильно страдал от прежних ран и подступающих старческих недугов. Ни один человек не оправился бы от такой раны, какую некогда получил Бреннан в бою за красавицу Морну. Тело у людей заживало медленно, а шрамы не сходили вовсе. Еще их постоянно мучил голод или жажда. Бреннану казалось, что люди непрерывно хотят есть и пить, совсем как животные. Он страшно удивился, когда понял, что теперь сам не может долго обходиться без пищи! И более того – тело юноши как будто требовало ее постоянно… Бреннан не находил у людей ничего хорошего.

Убранство их домов было безобразно, одежда вечно обтрепана, ноги в грязи. Украшения никуда не годились по сравнению с теми, что носили девушки из свиты Королевы. На краткий миг его внимание привлекла юная Мэрид, дочь Бригта: ей сравнялось тринадцать зим, и издалека она, светловолосая и сероглазая, походила на деву фаэри. Но стоило ей стать рядом и заговорить, как Бреннан отвернулся от нее с презрением. Рядом с девушками из народа Холмов бедная Мэрид казалась дурнушкой. Непонятно было, отчего соперничают за нее местные мальчишки. Особенно лез из кожи вон чумазый Бойд – однажды приятели даже увидели, как он тащил за ней бадью с водой, и осыпали его жестокими насмешками. Энгус вразумил мальчишек, строго сказав, что мужчине вовсе не постыдно трудиться по хозяйству; только несмышленые дети удирают со двора играть, вместо того чтобы нарубить дров и наносить воды. Бойд с тех пор задрал нос – как же, его назвали мужчиной. «И все-таки, – думал Бреннан, – разве Бойд мог подарить Мэрид белого как снег коня или драгоценный венец, прекраснее которого нет на свете?»

Когда люди пели, Бреннан едва сдерживался, чтобы не вскочить и не броситься прочь из дома. Он думал, что даже волки воют приятнее. И эти нестройные выкрики под сиплый стон дудки или бренчанье струн люди смеют называть пением! Бреннан вспоминал нежный голос Королевы, который разносился меж холмов под звуки арф. А если Король запевал охотничью песнь, его голос летел меж небом и землей, как звон литой стали.

Бреннан усмехался украдкой, и в то же время ему хотелось плакать.

А какие глупости люди болтали, когда рассказывали о случайных встречах с Иным народом… Иной народ – так они называли Короля, Королеву и их свиты. Бреннан молчал, не вмешивался – чтобы не выдать себя. Он думал: пускай люди тешатся. Что им еще остается? Их похвальба не опасна, а смешна. Пусть себе считают, что обладают какой-то властью над жителями Холмов. Пусть думают, что способны призывать их по собственному желанию и подчинять своим законам. Им невдомек, что на самом деле это фаэри снисходят к ним, если пожелают. Королеве случалось забавляться человеческой музыкой, но лишь по своей воле…

Люди ничего не знали. А власть они имели разве что над неуклюжими произведениями своих рук – плошками, табуретками, котелками, прялками. И даже здесь они боялись шалости домовиков, ведь тогда эта грубая утварь перестала бы им подчиняться. Людей охранял только собственный страх. Они оставались целы и невредимы, пока соблюдали извечные законы жизни.

Эти законы были просты и всем известны. Человеческие дети узнавали их с младенчества, раньше, чем учились говорить. Не выходи ночью на перекресток. Не оставляй на столе два скрещенных ножа. Не забывай запереть дверь, когда стемнеет. Не оставляй пряжу на ночь. Не выплескивай воду за порог в субботу. Держи за притолокой ветку рябины или кусок железа.

Бреннан думал: люди не знают подлинной свободы. Они всего боятся – зверей, темноты, друг друга. У них нет Даров. Нет бессмертия или хотя бы долголетия. Нет телесной крепости и здоровья. Нет даже тех мелочей, которые по-настоящему отличают низших от высших, младших от старших, вроде умения видеть в темноте или понимать язык птиц. Как они вообще могут жить в своем убожестве и слабосилии… и в такой грязи?

Бреннан, раньше никогда не пачкавший рук в золе и в навозе, не смеялся над людьми только потому, что законы гостеприимства, которые соблюдают и хозяева, и гости, обязывали его молчать. Как-никак Скара приютила его, поэтому следовало прикусить язык.

Король при расставании не сказал Бреннану, что будет, если он пожелает расстаться с человеческим обликом раньше времени, сведя счеты с жизнью. Король ничего не сказал… но наверняка разгневался бы. Он отправил Крылатого к людям жить, а не умирать.

Хорошо, если Король примет его дух и вернет Крылатому прежний облик… А если не сможет? Фаэри не властны над тем, каким путем люди идут после смерти. Неужели ему предстоит вечно скитаться в виде бесплотной тоскливой тени, которая пугает путников на болотах? Или, еще хуже, вдруг он превратится в отвратительного слуа – живого мертвеца?

И тогда Бреннан решил: так уж и быть, он готов учиться. Готов терпеть людей и принимать от них пищу. Ведь кормят же они ловчих птиц, привязанных к насестам. Он даже перестал кривиться от насмешливых взглядов. О, каким неумехой, наверное, казался жителям Скары этот будто бы ирландский чужак! Он ведь не был воином, охотником или мастером. Так себе, мальчишка-приемыш, которого они взялись кормить и обихаживать из милости…

Король был мудр. И поэтому Бреннан решился терпеть и ждать – лишь бы ему позволили вернуться. Хоть когда-нибудь.

Вернуться туда, где Бреннану не позволяли забыть, что он – сын смертного (а значит, хуже и ниже остальных). Туда, где из прихоти у него отняли крылья. Где запретили быть тем, кем он был всегда. Где ему не оставили никакого выбора. Не оставили вообще ничего, кроме безграничного отчаяния…

Однажды под вечер к Грейгу и Айли зашел рыжий Дункан. Пожелав старикам здоровья и спокойного сна, он обратился к Бреннану:

– Князь удивляется, отчего тебя до сих пор не было видно в его доме. Ты носишь оружие и уже достиг тех лет, когда мальчик становится мужчиной. Твои сверстники охотно бывают на княжеских трапезах. Князь чтит славных воинов, но не обделяет и юношей, которые еще не совершили ни одного подвига.

Дункан не так давно сам сидел вместе с юношами за дальним столом и теперь был не прочь намекнуть, что в Скаре его уже считают отличным воином.

Бреннан удивленно поднял бровь.

– Меня не звали. Дункан усмехнулся.

– Неужели правду болтают, что ты сын ирландского короля? Ты пришел к нам в Скару, а не мы к тебе. Князь приглашает на пир только тех, кому хочет выказать особое почтение. Остальные сами приходят и просят их принять. Ты что думаешь, князь будет первым кланяться мальчику, который ничем еще не успел себя прославить? Ведь ты здесь никому не известен. Хоть ты и явился с оружием, но, может, и не умеешь с ним обращаться.

– Я приду к князю сегодня, – коротко сказал Бреннан. – Вот только закончу.

Дункан хмыкнул и ушел. Старики молчали. Бреннан в тишине обтесал заготовку для миски, отложил ее в сторонку и встал. Он шагнул к двери… и на пороге столкнулся с Гильдасом.

– Я слышал, тебя хотят видеть в доме князя? – переводя дух, шепотом спросил тот.

– Да.

– Возьми с собой оружие.

– Ты думаешь, мне придется драться?

– Я думаю, тебя могут испытать сегодня. Дункан не зря намекнул, что тебя ждут.

Бреннан смерил сына лекаря подозрительным взглядом. Но тот, видимо, не шутил.

Тогда он застегнул на себе пояс с ножнами. Гильдас тем временем уселся на его место у очага и обвел глазами хижину.

– Тебе хорошо живется здесь?

– Жаловаться не на что. Меня сытно кормят, и спать мне не жестко. Я доволен моими хозяевами. Они хорошо выполняют приказ князя.

Гильдас спросил негромко и словно с усмешкой:

– А они тобой довольны? Бреннан пожал плечами.

– Я тоже хорошо выполняю приказ князя. Мне велено заботиться о них, и я это делаю.

Гильдас поворошил угли в очаге.

– Я побуду здесь, пока ты не вернешься. Нехорошо оставлять стариков одних.

Бреннан хотел было спросить почему – и не стал. Лекарю виднее. Положив руку на рукоять меча, он шагнул за порог, в сумерки.

Возле дома князя, под навесом, где сушились шкуры, его ждали. Первым навстречу вышел Дункан. За спиной у него виднелись еще двое – из тех, кто был не старше Гильдаса и сидел за нижним столом. Бреннан вспыхнул от негодования: неужели ему придется драться с мальчишками?

– Явился-таки? – спросил Дункан. – Гордости тебе не занимать… Не кланяешься князю, не хочешь сидеть среди воинов, не приветствуешь тех, кто входит в дом. А ведь ты сам живешь в нем из милости. Кто ты такой, молчун?

– Бреннан, сын Бронаг, – был ответ.

– Бронаг – не мужское имя. Это твоя мать?

– Да.

– Почему ты не называешь себя по имени отца?

У вас так не принято?

– Это не твое дело.

– Мне кажется, ты не только заносчив, но еще и робок, как женщина, – ехидно сказал Дункан. – Может, поэтому ты носишь материнское имя вместо отцовского?

– Нет, не поэтому! – крикнул Бреннан.

Меч со свистом вылетел из ножен, и два клинка столкнулись в воздухе.