Валентина Полянская – И вновь приходит день. Рассказы (страница 1)
Валентина Полянская
И вновь приходит день. Рассказы
Сапоги на гвозде
Ребятам с нашего двора
Где раки зимуют?
Всё же я допёк мать. В один не прекрасный день мама меня, по обычаю, будила в технарь:
– Вставай, опоздаешь!
– Да есть ещё время, у меня будильник, – пробормотал я спросонья, бровями поднимая тяжёлые веки и на секунду фокусируясь на часах. Опустил брови – вместе с веками – и повернулся на другой бок.
Через пять минут опять неймётся родительнице:
– Да вставай же, а то поесть не успеешь!
Надо же было сдуру допустить такую непростительную стратегическую ошибку!
– Отстань, а. Не мешай моему существованию, – лениво отмахнулся я.
И вот тут понеслось. Мать схватила тапку и начала меня охаживать по чему придётся:
– Ах, ты зараза такая! Я тебе покажу «отстань»! Я тебе устрою! Ну-ка смотри сюда! Видишь гвоздь на стене?
– Какой ещё гвоздь, – пробурчал я из-под одеяла: залез с головой, чтоб по башке не досталось. – Нет там никакого гвоздя.
– Нет?! Вот гвоздь, а на нём армейские сапоги! Всё!!! В армию!
– В армии давно все в берцах ходят, а не в сапогах. И портянки никто не наворачивает, – возразил я родительнице.
Какой уже теперь сон? Встал, начал собираться в техникум. А маман бушует, никак остановиться не может:
– Орясина! Бестолочь! Ничего, в армии тебе вправят мозги!
Главное в такие моменты – не встревать, промолчать. Мать человек горячий, но отходчивый. Первый раз что ли кипешует? Успокоится, забудет.
Но не тут-то было. Сапоги, они же берцы, реально замаячили. Матушка сменила тактику, перешла к уговорам:
– В армию ты всё равно пойдёшь, не сейчас, так после окончания техникума, если, конечно, раньше не выгонят.
Она угодила в точку: отчисление за неуды и прогулы было не за горами. Зимняя сессия и ту-ту. Недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал. А, первый раз что ли. Было от чего матушке бушевать, было. В лесном техникуме учиться не захотел, ушёл после первого курса. Теперь вот с железкой проблемы. А если вспомнить, сколько я школ поменял…
– Избавиться от меня хочешь? – хмыкнул я, правда, не так уверенно, как обычно.
– Мечтаю! – опять взъярилась матушка. – Отдохну от тебя! Два года!
Пришлось доставать самый непробиваемый козырь – давить на жалость:
– Да у меня же гастрит! А вдруг в армии язва прицепится?
Но мать окончательно вошла в раж и решила доконать меня своей армией:
– Язва?! Я тебе покажу «язву»! Только попробуй на медкомиссии пикнуть, на что-то пожаловаться! Здоров! Группа «А»! Понял? Или хочешь, чтоб я тебя в инвалидные войска отправила? Может, предпочитаешь стройбат? В самом деле: пойдёшь в стройбат, научишься шпалы укладывать, ты же будущий железнодорожник.
– Какие шпалы? Ты что? Чтоб я там грыжу заработал?
– Тогда не придуряйся со своим гастритом и шуруй в нормальные войска.
– А если в ракетные? – со слабой последней надеждой спросил я грозную родительницу.
В ракетных войсках служба рядового и младшего комсостава – не бей лежачего. Сплошной караул: «Стой, кто идёт!» Да кто там «идёт» или «едет», в той глухомани? Разве что медведи.
– Валенки в тайге два года топтать в карауле вокруг ракетных шахт? – усмехнулась она. – Нет! Пойдешь в такие войска, чтоб ни минуты свободной не было! Чтоб пахал сутками напролёт! Чтоб капралы и сержанты показали тебе, где раки зимуют!
Ну вот, опять маман в атаке. Видно, действительно кончилось её терпение. И я заколебался: если всё равно придётся служить, может, лучше пойти со своими годками? В общем, пришлось сдаваться.
Учебка
Меня, как будущего железнодорожника, направили в армейскую учебку прямо по специальности: в техникуме учили эксплуатировать, обслуживать дорогу, а в учебке – взрывать её к чёртовой матери. И дорогу, и много чего ещё. Зашибись.
Итак, попал я в учебный центр инженерных войск, в сапёрную роту. Ноябрь уже выдавал хорошего дубака. В учебке нас приняли, будто детей малых: одели, упаковали так, как чересчур заботливая бабушка превращает по зиме любимого внука в многослойный душный кокон. На гражданке кальсы я презирал, а тут – попробуй выйти на плац без исподнего! Враз сержант отправит на кухню картоху чистить. Прошли те времена, долбаные девяностые, когда от службы пацаны пачками косили, армия всю гражданку так накаляла, что родители готовы были на рельсы лечь, лишь бы избавить сыновей от этого кошмара. Дедовщина, голод до дистрофии, бардак. В Магадане как-то осенний призыв просто заморозили: привезли пацанов на севера в чём попало, даже не переодели, почти все в больницу загремели с пневмонией. С приходом нового министра обороны всё переменилось. Командиров начали трясти – будь здоров! За питание, обмундирование. За малейший синяк, если обнаружат в бане, заставляли солдат писать объяснительные: при каких обстоятельствах получили эти синяки. Кормили в учебке, правда, не по-ресторанному. А я привык к полному холодильнику: матушка уже сто лет работала завотделом в Центральном гастрономе. Но и скудная еда меня не печалила: дом-то всего в ста километрах! Мать, на радостях, что развела меня на службу, потакала во всех моих капризах. Деньги? Пожалуйста! Колбаски – сыра – конфет – курева? Да сколько угодно! Только служи, сынок!
К армейским порядкам привык быстро. Да особо и привыкать не пришлось. Армейскую науку тут объясняли просто: делай, что говорят, не тупи, и будет у тебя всё ровно. Не мозоль глаза начальству, чтоб не было попадалова в лишние наряды, по территории – рысью, а не вразвалочку, будто праздно шатаешься. А остальное привычное, как в школе, – теоретические занятия в классе, практика.
Народ в роте был разный. Славяне, как обычно, – полный разброд. Если кучковались, то по двое, по трое, а многие, как я, не лезли в дружбы: все мы здесь временно, разгонят после учебки по частям, через полгода и имена все выветрятся из памяти. А вот неславяне держались друг за друга плотно. В нашу роту попали пятнадцать тувинцев. Эти всегда были, как пальцы в сжатых кулаках. С остальными сослуживцами никак не пересекались, будто в упор не видели, между собой говорили на гортанном, как клёкот орлов, трудно повторимом языке. Даже сержанты поглядывали на них с опаской: кто знает, что взбредёт в дремучие головы этих «орлов», спущенных с гор? На призывной пункт умудрились явиться с ножами! Их там, конечно, обезоружили. Так тувинцы уже в учебке натырили столовских алюминиевых ложек и наделали из них заточки. Дикая орда. И наглая. Славяне, как известно, народ терпеливый. Но в один прекрасный день, когда «орлы» один за другим начали отказываться убирать казарму, пацаны забурлили:
– Мы что, горбатиться за вас будем? А ну-ка, тряпки в зубы!
Воздух быстро накалялся, орда напряглась – славян всё равно в несколько раз больше, – но сдаваться не собиралась. И тут стоявший у выхода из казармы тувинец молча поднял половую тряпку и швырнул! Ближе всех к нему был я, я и получил этой тряпкой. Ох, меня и подбросило! Не помню, как перескочил через свою шконку, кинулся на ордынца, сбил его с ног, и покатились мы с ним по полу… Я был намного выше и тяжелее противника, но тот – жилистый и ловкий. И твёрдый, как железный. А ярости, ярости-то в нём сколько! Цели задолбить тувинца у меня не было, но приходилось отвечать. Не знаю, сколько бы мы с ним ещё буцкались, да сержант разнял, Боровик. Взял за шиворот ордынца – одной левой – да оторвал от меня. Вовремя он появился, иначе дело могло дойти до массовой драки. Теперь стало понятно, почему в учебке все сержанты, как Боровик, – поперёк себя шире, еле в дверь проходят. С той поры тувинцы больше не бузили, мыли казарму, как все.
Через месяц учёбы принимали присягу. Выстроили все четыре роты на плацу. Торжественный момент! Когда вчерашние разгильдяи, раздолбаи и прочие недоросли и недоучки становились в строй защитников родного государства и присягали ему на верность. И государство это им говорило:
– Выросли вы уже, ребятки. Теперь вы не подростки, а мужчины, и ответственность на вас – настоящая, мужская.
Честно признаться, смысл происходящего дошёл до меня и прошёл мандражом насквозь – от макушки до пяток; может, это от холода так меня колошматило? Декабрь всё-таки, вокруг бело от инея. А, что зря придуряться. Волновался я, да, волновался. Чувствовалось, что и пацанов прошибло – голоса сипели, когда читали слова присяги. Теперь срыва найн, ответственность перед Отчизной закреплена ещё и законом.
На присягу в учебку понаехала родня, друзья, подружки: праздник же! Я искал в толпе гражданских матушку: куда она делась? Видел же, что приехала. А, вон она! С сумкой. Гостинцев привезла?
– Мама, ты где пропадала?
Что-то вид у родительницы не праздничный. Мрачная. А то и злая. Брови нахмурены, о чём-то размышляет.
– Мам, ты что?
– Да ходила тут по вашей аллее героев.
Я невольно хмыкнул: герои как герои, в школе нам о таких много рассказывали. И тут матушку прорвало:
– Они что, ваши командиры, все идиоты? «Герой Советского Союза сапёр Иванов – посмертно, Герой Советского Союза сапёр Сидоров – посмертно, Герой России… – посмертно»! Ни одного живого! На всей аллее – ни одного! Один «заупокой»! Это на таких примерах вас воспитывают?! Солдат должен уметь победить врага и остаться в живых! Вот задача командира!
Быстро проскочили эти полгода. Когда всё гладко, монотонно, дни один за другим незаметно падают в никуда, календарь осыпается, как осенняя листва с деревьев. И тоски по свободной гражданской жизни почти не было. Может быть, из-за зимы? Итак, учёба окончена. Экзамен – минирование-разминирование и взрывотехнику – сдал на «пять», смог даже у ротного вырвать лычки младшего сержанта. Лычки эти, правда, здорово попахивали элитным коньяком, что матушка время от времени передавала нашим командирам. Такая «дружба» мамы с начальством авторитета мне среди сослуживцев не добавляла. Пацаны косились, но молчали. Пытался я сначала укоротить родительницу, уговаривал не разводить блатоту, но когда ротный первый раз на выходные отпустил меня домой, в Хабаровск, – да чёрт с ним, с авторитетом, а заодно и с косыми взглядами!