Валентина Полякова – Толстянка, или Семейный некрополь (страница 4)

– Но как же…

– Я все сказал. Не трогай меня. Инга обо мне позаботится.

Раздавленный собственным запретом, папа смотрел на меня из-под опущенных бровей тяжелым измученным взглядом. Мой оптимизм рассыпался, ударившись об это каменное решение, больше с такими вопросами я к нему не лезла. Просто дала Инге свой телефон и попросила обязательно позвонить, если понадобится помощь. Не понадобилась. Инга справилась без меня. Вызвала скорую и сообщила, что хоронить его не будет. Больше она никому ничего не должна.

Я села в папино кресло. Массажные ролики впились в бедра и поясницу. Казалось, что они еще теплые от папиного тела, ведь увезли его всего несколько часов назад. Или это просто тепло в квартире? Окинув взглядом стол, увидела возле клавиатуры две трубки телефона, стационарная и мобильная, все здесь, где же им еще быть. Стационарную повешу на место, а мобильник надо будет забрать с собой. Я ткнула пальцем экран: «Введите пароль или войдите по отпечатку». Просто так номера телефонов его друзей не достать. Ладно, надо будет поискать специалистов, которые смогут решить вопрос. Или как-то иначе найти способ оповестить желающих прийти на прощание. В пустой квартире раздалась звонкая трель, я вздрогнула. Это звонил мой телефон. Достав его из кармана, я приложила трубку к уху: «Алло». «Мама! Мы уже дома! Ты где?» – раздался возбужденный Петькин голос. Петя, мой старший сын, сейчас заканчивал школу, сдавал выпускные экзамены и готовился в институт. Статный плечистый, похожий на деда. Глаза только мои – зеленые. Временами очень взрослый, серьёзный, но способный смеяться в голос и веселиться от души. Такой славный возраст, когда из нескладного юноши начинает прорисовываться мужчина. Еще штрихами, но уже уверенно. Петька знал, что хотел от жизни. Он хотел создавать мосты, соединять берега, строить величественные и одновременно воздушные сооружения, способные обуздать стихию. Он готовился в строительный, а конкурс туда был всегда большой, так что расслабиться во время перехода из детства в юность позволял себе сейчас всего один день в неделю, при встрече с отцом. Сегодня суббота, время мужской семейной прогулки. Целой семьи у нас не было уже года четыре. В какой-то момент нашей с мужем семейной жизни брак развалился. Занимаясь работой, детьми, собственными делами, всем, чем угодно, кроме друг друга, мы пропустили этот момент. Вдруг оказалось, что мы, конечно, родственники, но не пара. Я посчитала честным развестись, муж не стал долго сопротивляться. Наверное, этот брак можно было спасти, но такая мысль на тот момент не пришла в голову. Да и никто не подсказал. Может оно и к лучшему. Теперь это был горячо любимый детьми воскресный папа и мужчина, занявший свое место в моем прошлом.

– Маам? Ты чего молчишь?

– Петя, дедушка сегодня умер. Я у него в квартире сейчас. Хочу взять документы. Это не долго. Скоро приеду. Найдете, что поесть?

– Ма, мы сытые. Как умер?

– Я пока не знаю подробностей. Мне позвонили. Давай, я приеду, и мы обсудим. Хорошо?

– Хорошо! Мы ждем тебя, мама!

Я нажала отбой и откинулась на спинку кресла. Если сидеть откинувшись, сквозь большое окно в глаза врывается бесконечное небо, свободное и легкое. Сегодня пронзительно голубое, как папины глаза.

Небо всегда завораживало людей, манило своей недостижимостью. Сколько не поднимайся в небо, его не объять. Ты летишь, удаляясь от всего земного все выше и выше. То, что казалось важным большим тяжелым на земле, становится мелким и не существенным с высоты. Расправляются крылья. То, что казалось непрочным, поддерживает тебя, потоки воздуха с энтузиазмом проносятся насквозь, выдувая ненужный мусор и пыль. Взлетая все выше, становишься легким и прозрачным, свободным и бесконечным, недоступным для мелочей и откровенно живым. Раскрываешься, обнажаешься навстречу ветру, а когда кураж проходит, обнаруживаешь себя среди пронзительной пустоты. Тогда в тебя вгрызается одиночество. Многие предпочитают остаться на земле, чтобы не сталкиваться с этим безжалостным сосущим демоном. Но мало кто знает, что одиночество не живет ни на земле, ни на небе, нигде снаружи – оно живет внутри каждого из нас. Такое испытание на силу духа и щедрость души. Именно одиночество демонстрирует, насколько ты далек от себя, насколько с собой в ссоре. Ни с кем-то, ни с другими, ни с целым миром – с собой. И, если ты не смог с собой подружиться, одиночество уронит тебя с любой высоты. Папа, съедаемый своими демонами, не смирившийся с немощью, отгородившийся от людей, несмотря на широкий круг ежедневного общения, был невероятно одиноким наедине с собой. В попытке сбежать от одиночества хватался за работу, статус, Ингу и кресло с массажными роликами.

Я выдернула себя из синего неба и открыла ящик стола. Папки, блокноты, огрызки карандашей, дискеты, для которых уже и носителя не найдешь. Специально хранил, или забыл выбросить? На дне ящика нашлись цветные слады в рамочке для кинопроектора. Вынув на свет, я посмотрела сквозь них на окно. На слайдах были изображены люди на отдыхе. Женщины, мужчины смеются и машут руками, дети в колясках, дети на песке, мостики, высокая трава и узкая лента реки. Мама, папа, папина сестра, папин друг с женой, среди детей были я и моя сестра. Слайды без проектора рассмотреть сложно, все очень мелко, но я уже видела эти диапозитивы раньше – это тот самый летний солнечный день, закончившийся безвозвратной трагедией.

Удобно разместившись на прибрежной травке, двое молодых мужчин устраивали место для шашлыка. Нужно было обкопать костер и воткнуть в землю палки, на которые лягут острые шампуры. Один мужчина был стройным и жилистым, танцующими движениями и взмахами рук напоминал канатоходца. Небольшие залысины на лбу намекали, что скоро он лишится значительной части своей плотной короткой шевелюры, но это произойдет не сразу. Второй, плечистый и статный, с фигурой атлета, постоянно отбрасывал со лба непослушную челку, которая стремилась поучаствовать во всем, что он делал. Парни работали слаженно, и костер уже был готов разгореться.

Рядом с мужчинами на небольшой песчаной излучине возле воды, создавая песочные нырища, возились четыре девчонки в возрасте от полутора до семи лет. Сосредоточенные на своих занятиях дети не отвлекали взрослых. Река была мелкой, так что, если кто и забегал в воду, то не погружался больше, чем по пояс. По руслу текло несколько глубже, но русло здесь почти не просматривалось. Над водой, на узких деревянных мостках стояли три женщины, вели неспешную беседу и наблюдали за детьми.

Мужчина с залысинами, папин друг, приехал на отдых со своей женой, которая по сравнению с папиной сестрой и мамой была куда более молчаливой и не особо участвовала в их щебетании, она фотографировала. Неслышно двигаясь между людьми, внезапно увидев нужный кадр, щелкала затвором фотоаппарата, и по этому звуку можно было узнать о ее перемещении.

В какой-то момент мамин голос приподнялся над рекой:

– Ради меня он прыгнет куда угодно! И в огонь, и в воду!

– Ну что ты, зачем куда угодно, – засмеялся голос папиной сестры, – сюда, например, прыгать не надо. Здесь мелко.

– Сказала, прыгнет, значит прыгнет! Мууууж!

– Девочки, вы чего? Может, не надо? – Робко ввязался голос третьей женщины. Она уже спустилась к реке и выбирала ракурсы снизу.

Сидя на корточках, папа поднял голову, автоматически отбрасывая челку со лба:

– Да, красуля моя?

Руками, испачканными в земле и саже, он почесал под носом, где, согласно моде, отращивал усы. Усы сразу стали большие, как у мушкетера, только кривоватые.

– Ты же любишь меня? – Требовательно прозвучал мамин вопрос.

– Конечно! – Папа широко засмеялся, встал и посмотрел на нее из-под сложенной козырьком ладони. На этом слайде он похож на капитана дальнего плавания, глядящего в даль с командного мостика своего корабля.

– Тогда покажи, как ты можешь нырнуть ласточкой вот отсюда! – Мама топнула ногой.

– Легко!

Никто ничего не успел сообразить, как красавчик с непослушной челкой и широченной улыбкой под земляными усами запрыгнул на мостки. Фотозатвор выстрелил за мгновение до всплеска воды.

Цветной прозрачный квадратик с изображением, где папа застыл в полете между мостком и водной гладью, лежал у меня в руках. Я всегда вздрагивала при звуках камеры, и на фото мой взгляд получался напряженным. Глядя на последний в жизни прыжок своего отца, я вспомнила, почему этот тихий щелчок выводит меня из равновесия. Что это было, папа, самолюбование, безрассудство, самоуверенность или все же глупость? И спросить то не у кого. Да и какая теперь разница. Все! Хватит! Сказала я себе и положила слайды обратно в стол. Прошлое в прошлом, настоящее требует внимания. Я уже не хотела здесь находиться, мне еще звонить в больницу и разбираться там. Не время для ретроспектив. В папке, лежащей сверху, я нашла документы на квартиру, лицевые счета, пенсионное удостоверение и еще какие-то бумаги, взяла эту папку целиком. Дома разберусь. Закрыв ящик стола, прихватив телефонные трубки, встала. Взгляд упал на нижнюю полку книжного шкафа у балконной двери. Там за стеклом, спрятанная от чужих глаз, стояла черно-белая фотография, с которой смотрела испуганными глазами девочка лет шести в смешном костюме темного ушастого зверька. Моя фотография.