Валентина Полякова – Толстянка, или Семейный некрополь (страница 3)

Инга металась по квартире, заламывая руки. Я стояла в круглой прихожей, из которой выходили двери в комнаты и арка в зал. Двери были открыты, и мне не нужно было заходить в комнату, чтобы видеть Ингу.

– Как же так! Как же так? – Повторяла она снова и снова, хаотично бросая разные вещи в большую сумку, которую принесла с собой. Сумка тоже стояла в коридоре. Я видела, что вместе со своими вещами она забрасывала в нее какие-то папины рукописи и документы. Я доставала их и раскладывала в прихожей на тумбочке.

– Почему вы не позвонили мне, когда папа заболел, Инга? Почему не обратились к врачу?

– Он не разрешал! Он не разрешал мне звонить!

– Что значит «не разрешал», если вы видели, что ему плохо?

– Он был упрям, – слова становились то бормотанием, то возгласами, – Вы же знаете, что, если он запретил, нарушать его запрет я не могу!

– Нет, не знаю. Нужно было позвонить мне, я бы его уговорила.

Инга продолжала метаться по квартире, периодически выкрикивала, переходя то на «ты», то на «вы»: «Ты не понимаешь! Вы не понимаете! Вы никто не понимаете!»

Да, стоя в этой прихожей, я не понимала. Папа был гордым и не мог признаться в своей слабости. Когда я ему изредка звонила, он всегда говорил ровным устойчивым голосом, что у него все в порядке, что в гости мне к нему идти не обязательно, о нем есть кому позаботиться. Но Инга в свое время гарантировала, что при случае обязательно позвонит и сообщит, если что. Я продолжила.

– Когда папе стало совсем плохо, почему не позвонили тогда? Я видела его каких-то полгода назад. Сейчас, получается, что я с ним даже не попрощалась. Вы не хотели звонить?

Инга остановилась и с вызовом посмотрела мне в глаза. Она была ниже ростом, стройная, моложавая. Когда-то я слышала в адрес моей мамы небрежно брошенную фразу про возраст – маленькая собачка до старости щенок. В этом они, пожалуй, были похожи. Только в этом? Я смотрела на Ингу. Волосы прямые, длинные цвета натурального каштана. «Цвет как у меня в юности», – внезапно подумалось мне, сейчас я носила прически цвета карамели. Седые отросшие корни предательски выдавали возраст женщины и сообщали, что она минимум пару месяцев не была в парикмахерской. Лицо Инги всегда было размытым, не запоминающимся. Даже распухшие от слез глаза не особо меняли внешность. Рядом с моей мамой, яркой кареглазой блондинкой, Инга безусловно проигрывала красотой. Но, как говорится, в тихом омуте…

– Я всегда хотела, чтобы он общался с вами, – сказала она с нажимом, – с вашей мамой и сестрой не хотела, а с вами хотела!

Я усмехнулась. Глаза Инги блеснули то ли от слез, то ли от злости. Она сжала кулаки, резко выдохнула и снова начала рыться в вещах.

С женщиной, столько лет бывшей в отношениях с папой, мы были едва знакомы. Папа не озадачивался тем, чтобы официально представить мне Ингу. Изредка я ее видела, когда приходила к папе, и она открывала дверь. Но после этого сразу либо уходила совсем, либо исчезала на кухню и отсиживалась там. Чаю не предлагала. «Это его баба», – фыркнула мама, когда я спросила, кто она. Это было странно для меня, но я не настаивала на общении. И вот теперь – она хотела. Для чего этот пафос?

– Он разрешил мне вызвать скорую только перед смертью, – продолжила Инга, – я вызвала, но было уже поздно.

Она присела на стул в папином кабинете и заплакала. Я вздохнула.

– Вы понимаете, что, если все так, как вы говорите, то это преступное бездействие с вашей стороны.

– Вы меня в чем-то обвиняете? – Размытое лицо утратило цвет, губы сошлись в тугую нить.

– Я называю вещи своими именами. Вы закончили? – Мне хотелось осмотреть квартиру, и присутствие Инги стало меня раздражать.

Закрыв за Ингой дверь, я посмотрела на ключи от квартиры, лежавшие на тумбочке возле зеркала в прихожей. Она бросила их рядом с папиными вещами, которые я не посчитала нужным ей отдать. Должна быть еще папина связка – вряд ли они пользовались одними ключами – где она может быть? Ладно, разберусь потом. Я постояла в прихожей. Раньше над тумбочкой висела полка со стационарным телефоном на шнуре и с большим диском для набора номера. По телефону я болтала с подружками, сидя вот на этой самой тумбочке, разглядывала себя в зеркале, корчила смешные рожицы, радуясь, что меня не видно на другом конце провода, и смеялась. Сейчас полки не было, на стене висел фиксатор-зарядник для современной трубки. Поискав глазами трубку, я ее не нашла, значит она где-то в квартире.

Ближайшая дверь была в комнату сестры. Я заглянула, там ничего не изменилось: кровать, небольшой письменный стол у окна, этажерка с книгами и платяной шкаф. На мебели лежал толстый слой пыли, когда-то белый подоконник был серым, а окно давно не знало чистоты. Двери и плинтуса тоже потеряли свой блеск. Это было непривычно, мама всегда требовала от нас ежедневной уборки. Похоже, сюда не заглядывали. Я не стала входить и закрыла дверь, снаружи оказавшуюся чистой. Следующей была моя, ну или условно моя комната. Прямо напротив входа в квартиру через прихожую гостеприимно распахивалась арка в зал. Половина зала была видна каждому входящему, и мне было очень сложно привыкнуть к тому, что именно напротив входа поставили кровать. Помню, просила передвинуть ее к окну, чтобы не все видели, как я сплю. Но мама решила, что так удобно, кровать у окна мешает раскладывать стол, когда приходят гости. Протестовать было бессмысленно. Да и контролировать мой подъем и отход ко сну ей было так проще. Я научилась позже ложиться и раньше вставать, чтобы меня не могли застать спящей, а будучи подростком, развила в себе способность просыпаться до того, как мама появится в коридоре, ориентируясь только на звук ее шагов. Когда мама переехала в зал, ей очень нравилось, лежа в кровати, наблюдать за перемещением домочадцев по коридору. А когда кто-то приходил, она могла, не вставая, кричать: «Проходи, проходи, все нормально! Вот так мы и живем!»

В зале тоже было пыльно. Стенка, трельяж, стол, диван, посуда в стенке, тюль на окне, узор на диване, ковер – все было серым, поблекшим, безжизненным. Я заглянула в стенное отделение, где хранились мои школьные тетрадки и блокноты, которым я доверяла свои секреты, когда не с кем было поговорить. Они лежали аккуратной пыльной стопочкой. Глядя на все это, я почувствовала себя археологом на раскопках – это все интересно, но уже не имеет ко мне отношения. Той девочки, которой были ценны эти строчки на клетчатых листках, больше нет. Есть взрослая женщина, которая больше не тратит время на переживания. Женщина, которая привыкла сначала решать проблемы, а потом разбираться с тем, что она чувствует. Ладно, потом разберу и поностальгирую, решила я, закрывая шкаф. Обгоняя события, скажу, что этого «потом» у меня не случилось.

У входа были брошены коробки от бытовой техники, рядом стояли современный пылесос и электрическая швабра. Папа, покупая вещи, всегда собирал документы на гарантийное обслуживание и просил не выбрасывать коробки на время гарантии. Вот их и не выбрасывали, их закидывали в открытую комнату, сделав из нее кладовку, и забывали про них. Только сейчас я заметила, что по обе стороны арки висят полотна штор, зафиксированные боковыми держателями. Освободив шторы, я закрыла вход в зал.

В папином кабинете и комнате, служившей спальней, было чисто. Новые пластиковые стеклопакеты и балконные двери красовались на фоне ремонта, который делали, когда я училась в школе. В этих комнатах обычно много солнца. Огромные книжные шкафы и массивный письменный стол почти полностью закрывали стены, и выгоревшие обои в кабинете были не так заметны. Над столом вперемешку с папиными научными сертификатами висели разные фотографии тех, кого он считал своей семьей: его сестра, внуки, его родители. Петька и Сашка на фото были совсем маленькими в смешных новогодних костюмчиках возле елки. Я сама принесла ему это фото. Лично парни познакомились с дедом уже будучи школьниками. Я представила их друг другу, но друзьями дед с внуками не стали. Дед молчал, и внуки не знали о чем с ним разговаривать. А фотографию он повесил. Я тоже мало знаю своего папу. Знала. Ну что ж. Я знала, что он любил технику, стремился быть современным, его ценили в профессиональном мире и цитировали в учебниках для студентов вузов. На письменном столе стоял большой плоский телевизор, моноблок предпоследней модели, оснащенный почти профессиональными микрофоном и наушниками. Папа общался с людьми по всему миру, сотрудничал с различными университетами. Его регулярно приглашали выступить на конференциях очно в Европе, в Австралии, в Японии, предлагая обеспечить переезд и проживание. И каждый раз он отказывался, мотивируя чрезмерной занятостью. «Папа, зачем ты отказываешься? Если ты боишься ехать один, я могу поехать с тобой и помочь тебе. В чем проблема?» – спрашивала я его. Он долго отшучивался, но в однажды, тяжело вздохнув и выдержав паузу, ответил:

– В онлайн я живой, интересный, все еще подвижный человек. Они не знают, что приглашают к себе калеку.

– Папа, ты что, разве это может быть помехой? Напиши им, что тебе потребуется сопровождение, как человеку с ограниченными возможностями, и они тебе все обеспечат!

– Нет. Я не хочу показывать людям свою немощь.