Валентина Полякова – Толстянка, или Семейный некрополь (страница 2)

Сейчас они жили с сестрой в двухкомнатной малосемейке со всеми удобствами, которую маме выделили в семейном общежитии от работы, когда она искала возможность съехать от папы. Не знаю, как ей это удалось, но это решило на то время квартирный вопрос. Мама с сестрой переехали, а папа остался жить один, как я думала. О наличии Инги я тогда не знала, и разлад родителей казался следствием маминого дурного нрава и папиной замкнутости. Но не все так однозначно. Я в это время уже жила отдельно, пытаясь создать собственную жизнь. Работала, училась, стремясь удержаться во взрослом мире, оставаясь в полной автономии. Родители выдохнули, когда мне исполнилось восемнадцать, и законодательно они перестали нести за меня ответственность. Выдохнули и полностью сняли меня с обеспечения – дальше сама. Как говорится, добро пожаловать во взрослую жизнь, но не забывай при этом, кому ты всем обязана.

Сестра, хоть и старше меня почти на пять лет, ни дня своей жизни не работала. Постоянно ноющая и требующая внимания, болеющая то гастритом, то запором, она вписывалась в картину маминого героизма. Муж инвалид и болезненная дочь – в любой компании маму начинали жалеть и хвалить за жизненное мужество. Так проявлялась мамина любовь – ей надо, чтобы рядом был кто-то, кто является подтверждением ее права драматизировать обстоятельства жизни. Если у тебя все хорошо, ты не интересен, тебя нужно либо сломать и сделать подтверждением, либо выгнать из жизни. Сестренка быстро поняла, что для маминой любви нужно быть жалкой, и не стала сопротивляться своей болезненности. Да и мама не очень соблюдала рекомендации врачей, так что уже к подростковому периоду сестре оформили инвалидность и стали получать социальные льготы от государства, которых вполне хватало на жизнеобеспечение. С возрастом она набрала вес и отточила вздорный характер. Почувствовав власть больного манипулятора, сестра всю свою сознательную жизнь давила на жалость родным и близким и требовала не только внимания, но и денег. Так что можно сказать, что ее содержали и государство, и вся семья. И сестра, и мама звонили каждый день по нескольку раз и что-то требовали. Начиналось это, как правило, с раннего утра, и взять трубку, не зависимо от того, чем я была занята, вменялось в обязанность.

Сидя на диване, я смотрела на номер телефона, наспех записанный на экране. В голове, словно птицы в клетке, метались мысли. Чей это номер? Что мне нужно сделать? Зачем я зашла домой? Какая-то путаница. Что происходит? Я потрясла головой, сбрасывая наваждение. Я дома, зашла забрать документы Сашки. В понедельник на консультацию нужно сделать копии и все проверить, чтобы все справки были на месте. Один из ведущих детских хирургов, в очередь к которому мы стоим уже четыре месяца, примет нас с Сашкой через три дня, чтобы назначить предоперационную подготовку с последующей операцией. А при чем здесь телефон?

Сашка – младший сын. Родившись раньше положенного срока, он требовал постоянного внимания. За четырнадцать лет чего только не было – врачи, больницы, реабилитации. Родившись весом полтора килограмма, плод, к счастью, был сформирован здоровым, но ранним. Сын созревал гораздо медленнее своего старшего брата, хотя вес и развитие, согласно возрасту, догнал уже в течение полутора лет. Какой-то конкретный диагноз, кроме общей незрелости, врачи так и не поставили, но проблем со здоровьем в течение жизни ему хватало. Как говорится, где тонко, там и рвется: то сильные простуды с температурными судорогами, то переломы, то такая усталость, что спит сутки. Все бывало. Сейчас уже многое позади, и даже в средней школе Сашка учится вполне успешно. Высокий, симпатичный, худощавый подросток ничем не выделяется в толпе сверстников – любит играть в футбол, разбирается в компьютерных играх и легко находит друзей. Вот только буквально в течение полугода на запястье у него выросла какая-то шишка, сковывающая движение и пугающая неопределенностью. Обратились к врачу почти сразу. Участковый хирург посмотрел, отправил к знакомому профессору за консультацией. Маститый пожилой профессор сказал, что нужна операция, опухоль врастает в запястье, не каждый возьмется, так как можно повредить сухожилия, и рука перестанет работать. Что он уже не оперирует и рекомендовал поискать детского хирурга, который на этом специализируется, озвучив пару-тройку имен. Необходимость в операции подтвердилась, оперировать согласились только двое. Оба сказали, что гарантий сохранения подвижности запястья не дадут, и сказать что-то дальше смогут только после того, как опухоль отправят на гистологию. Слово «гистология» я решила пока спрятать на задворки сознания, призвав на помощь привычку решать проблемы по мере поступления. Ближе по срокам и возможностям оказался врач из детской больницы соседнего района. С ним и стали вести дальнейшее наблюдение непонятной шишки, договорившись, при ухудшении состояния немедленно перейти к действиям. Но Сашка чувствовал себя хорошо, рука не болела, только манжеты школьной рубашки не застегивались, пришлось купить кардиган с длинными рукавами.

Всю весну я с опаской посматривала на вздувшееся запястье сына, и вот сейчас пришло время готовиться к операции. Через три дня в больницу.

Три дня. Это срок от смерти до похорон. Три дня отводится родственникам, чтобы уладить все формальности и организовать погребение. Почему я думаю о похоронах? Это же всего лишь операция?

Похороны – это другая история.

– Там твой папа умер! Займись! – снова возник в ушах мамин голос.

Папа умер. Мысли притихли. В голове прояснилось. Документы Сашки я соберу, но сейчас надо заняться похоронами. Телефон Инги все еще горел на экране. Надо звонить.

Я встала с дивана, прошлась по комнате, остановилась возле шкафа. Из больших зеркальных дверей на меня смотрела растерянная худая женщина в зеленой водолазке и джинсах. На бледном лице обычно незаметные веснушки проступали темными точками, как будто на лицо брызнули ржавой водой. Уголки легких губ поникли, глаза застыли, лицо стало посторонним. Это миловидное лицо обычно излучало уверенность и дружелюбие, внимательные серо-зеленые глаза научились прятать напряжение глубоко на донышке. Это создавало многомерность во взгляде. Сейчас глаза были плоские, как лакированные пуговицы. Взгляд развернулся вовнутрь и погас. Кто эта женщина с растрепанными светлыми волосами?

«Да. Сейчас бы меня милой никто не назвал» – усмехнувшись чужому отражению, я нажала кнопку вызова.

– Алло, – сказала трубка после нескольких гудков немного сдавленным женским голосом.

– Инга, это Вера, дочь…

– Я поняла! – Прервала меня Инга и замолчала.

– Вы мне расскажете, что случилось? В какой больнице папа? Где он?

Инга назвала номер больницы.

– Ему внезапно стало плохо. Его увезли на скорой. Только вам в морг звонить надо. Его не довезли. Я не поехала с ним. Я не смогла, – закончила она.

– Ясно. Мне нужно попасть в папину квартиру. Вы дадите мне ключи?

– Да! – Ее голос начал всхлипывать и прерываться. – Я все отдам! Я только хотела забрать свои вещи! Будет хорошо, если мы вместе придем в квартиру, чтобы все видели, что я не взяла ничего чужого.

Мы договорились встретиться через сорок минут. Я нажала отбой, поторопилась собрать то, за чем пришла, оделась и вышла за дверь.

Инга. Квартира. Прыжок в никуда

В лифт я и Инга действительно зашли вместе. Папа жил на последнем этаже десятиэтажки, в квартире, где прошло мое детство. Последние лет семь, после того как съехали мама и сестра, Инга жила с ним. Это были странные отношения. Начавшиеся с типового служебного романа ученого и ассистентки, переросли в крестовый поход и жертвоприношение во имя любви. Еще один божественный алтарь. На старте, когда Инга, жившая со своей мамой, рассчитывала создать свою семью, красивый, пусть и хромающий, умный состоявшийся мужчина был для нее прекрасным кандидатом, несмотря на жену и двоих детей. Знала ли женщина, подходящая тогда к порогу сорокалетия о папиных проблемах со здоровьем? Думаю, она просто была им очарована – папа умел нравиться людям. Черноволосый, кудрявый, стройный, с аристократическим лицом, вычерченным так четко и изыскано, словно его ваял выдающийся скульптор. Огромные голубые глаза манили в глубокое запределье. Улыбка и смех мгновенно обезоруживали. Вкус в одежде диктовал классическую безупречность образа. «Ален Делон» говорили про таких красивых и видных мужчин во времена, когда этот актер был на пике своей популярности. Да, папа был «Делон», и даже ярче. Но его сдержанность и внутренняя драма все же держала людей на расстоянии. Инге удалось привлечь к себе внимание папы. Думаю, к тому времени он уже устал от маминой эксцентричности и взбалмошности, тихая послушная во всем Инга стала отдушиной, а потом и спасением от одиночества.

Неспешно и настойчиво Инга вытесняла из папиного пространства лишних для нее людей. В отличии от импульсивной, сиюминутной супруги, она отличалась терпеливостью стратега, способного пожертвовать сражением, чтобы выиграть войну. И, поняв, что папа не собирается ни разводиться, ни дарить ей детей, ему это было уже не по силам, она аккуратно и бережно сделала так, что мама, психанув, ушла от папы. Место освободилось. К тому времени ей уже были известны и состояние здоровья папы, и варианты совместных перспектив. Что-то менять было уже поздно, и Инга осталась рядом с прекрасным выбранным ею мужчиной-инвалидом, провозгласив себя святой Терезой, несущей свой тяжелый крест. Все это я, конечно, узнала будучи взрослой. В период, когда у моих родителей разворачивалась эта история, я была подростком, потом девушкой, стремящейся построить свою взрослую жизнь. И я не знала, что происходит. Отец молчал, а мать скандалила не больше, чем обычно, разве что чаще стала ездить в командировки. Как оказалось позже, она стремилась сохранить лицо, а не брак, поэтому сор из избы не выносила.