Валентина Полякова – Толстянка, или Семейный некрополь (страница 1)
Толстянка, или Семейный некрополь
Валентина Валентиновна Полякова
© Валентина Валентиновна Полякова, 2026
© Валентина Валентиновна Полякова, иллюстрации, 2026
ISBN 978-5-0069-0651-8
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
От автора
Как хорошо, что мы встретились! Моя книга – это наше пространство встречи: меня, как автора, и вас, мои читатели. Здравствуйте!
Если бы кто-то сказал мне несколько лет назад, что я решусь написать художественную повесть, я бы ответила: возможно, когда-нибудь, в следующей жизни. Но вот повесть готова, и она случилась уже сейчас. Непривычное, скажу я вам, ощущение – представлять свое произведение другим. Не прятать в столе или под подушкой, а дать ему жизнь, полную и похвалы, и критики. Такое предвкушение, щекочущее внутри. Чтобы не перевпечатлеваться от неопределенности и новизны, скажу сразу, дорогие друзья, что буду рада вашей обратной связи.
Это не первая моя книга, но первая повесть, написанная в художественной форме. Подобная история могла случиться в каждой семье, а может, случается прямо сейчас. Это и моя история, и в этом её неумолимость. Все совпадения образов героев и событий случайны и могут быть применимы к каждому из нас. Это переплетение судеб и людей, решений и последствий, любви и равнодушия, жизни и смерти, чужих и близких, родителей и детей.
Повесть «Толстянка, или семейный некрополь» рассказывает о Вере, разведённой женщине с двумя детьми, которая привыкла жить так, как живут многие. Что может быть банальнее? Вот и Вера до сих пор не задумывалась. Хорошая дочь, жена, мать – жила по инерции, решала жизненные вопросы. Но внезапная смерть отца переворачивает её мир, заставляя переосмыслить отношения с близкими и саму жизнь. События повести развиваются стремительно.
В этот непростой период Вера вынуждена соприкасаться с вопросами, над которыми раньше не задумывалась. Кто я? Кто я без своих корней? Как прошлое влияет на настоящее и будущее? Могу ли я разрешить себе не соглашаться с тем, что мне не подходит? Зачем все так, и как выстоять, лишившись опоры? А была ли она, опора, вообще? В течение нескольких месяцев проживается целая жизнь, заставляющая столкнуться с собственными страхами, болезненными воспоминаниями о прошлом и сложными решениями сейчас. Это ключевой момент внутренней трансформации, влияющий на происходящее вокруг. Похороны и связанные с ними события становятся зеркалом, в котором отражаются отношения с матерью, сестрой, детьми и памятью об отце. Что может быть важнее, чем найти в себе силы для преодоления трудностей? Сможет ли Вера проснуться от иллюзий или, увидев реальность, постарается скрыться поглубже в себя? А может, именно Вера придумала себе свои трудности и не способна понять других?
Вопросов, которые могут возникнуть в процессе прочтения повести, мои уважаемые читатели, много – у каждого свои. Даже мне, как автору, эта история осталась многогранной, той, которая, спустя много лет, снова зазвучит по-новому. А может, не зазвучит, и я утрачу к ней интерес. Я надеюсь, что ответы отзовутся в любом случае. Порою вера – это именно то, чего нам не хватает, чтобы увидеть собственную жизнь. Трогательная и честная история о взрослении, поиске своего пути и о том, как важно слышать себя и не бояться перемен.
Я искренне благодарю всех, кто помогал мне создать эту книгу. Отдельная признательность моей семье и друзьям, которые поддерживали меня на каждом этапе работы. Я благодарю свою жизнь и людей, которые делились опытом и переживаниями, ставшими для меня источниками вдохновения. Возможно, следующая фраза у кого-то вызовет недоумение и удивит потомков, но время требует, поэтому я пишу:
Желаю вам приятного чтения и новых открытий вместе с героями этой повести.
Часть первая
Папа умер
– Там твой папа умер, – сказала трубка обычным маминым голосом, – ты похорони его, а то Инга отказывается. Я у сестры гощу, мне некогда этим заниматься. Я через недельку приеду.
Мамина сестра жила в другом городе, перелет из которого занимал не больше трех часов.
– Умер? Как умер?
– Я не знаю, – в голосе послышалось раздражение, – мне, как жене, позвонили из больницы, сказали, что его некому хоронить. Я не вдавалась в подробности. Ты сама ей позвони и все узнай.
Инга – женщина, с которой папа жил последние пятнадцать лет. Вроде-как там была любовь.
– Хорошо, дай мне ее телефон.
– Записывай! – Мама начала диктовать, не особо заботясь, есть ли у меня возможность записать. Я, перебросив звонок на громкую связь, быстро открыла контакты.
– Ты не приедешь на похороны?
– Почему не приеду? Приеду.
– Мама, похороны обычно на третий день проводят, ты не успеешь через неделю.
– Ну ты его быстро не хорони, подожди меня. Я же теперь вдова.
– Так не получится, мама, либо приезжай на третий день на похороны, либо хороним без тебя.
– Ой! Ладно! Не грузи меня, займись там сама! Я пошла, мне некогда!
– Мама!
Но мама в своей привычной манере внезапно завершать разговор уже бросила трубку.
Мама. Всю жизнь ты играешь в свои важные игры. Сперва ты играла в успешную студентку, потом в счастливую жену, затем в заботливую мать, затем в бесконечную жизненную драму, и вот теперь – вдова! И не важно, что уже двадцать лет, как вы живете с папой порознь, – предоставьте ей декорации, в которых она сможет быть в центре внимания в роли безутешной вдовы у гроба скоропостижно скончавшегося гениального мужа.
Они разошлись, когда мне было шестнадцать. Разошлись в разные комнаты типовой четырехкомнатной квартиры, которая папе досталась от его родителей. Не знаю точно, как именно они в те времена передали квартиру сыну, но считалось, что это своего рода подарок на защиту диссертации и появление второй внучки – меня. Места хватало всем: комната родителей, комната старшей сестры, папин кабинет и зал с открытым входом, в котором обычно принимали гостей, но в целом он считался комнатой для младшенькой. Поскольку комната старшей сестры была не большая, да и сестра ревностно охраняла свое пространство, запираясь внутри от постороннего вмешательства, мама переехала в зал. То есть в комнату ко мне – иллюзия личного пространства закончилась окончательно. Теперь все, что не было маминым, либо мешало и выбрасывалось, либо становилось ее. Мама легко рылась в вещах и тетрадках дочери, брала одежду и тапочки. На мой протест возражала: а что такого, мы же семья, а мне нравятся эти вещи. И хотя в комнате, кроме кровати, на которой я спала с самого детства, был большой раскладной диван, мама, придя с работы, валилась на кровать, сообщая, что она устала, а диван ей раскладывать лень. Так постепенно диван стал моим местом для сна, а в голове поселилась потребность съехать из родительского дома и побыстрее.
Папа, сколько я его помню, всегда был чем-то недостижимым, фигурой с пьедестала, божеством, созданным мамой внутри семьи. Папа работает, папу нельзя беспокоить, не шуми, ты мешаешь папе – вот то, что вставало непреодолимой преградой в нашем общении. Когда мне изредка удавалось заглянуть в кабинет, я видела замершую спину и мерцающий из-за головы экран сперва телевизора, потом компьютера. Намного позже, повзрослев, я узнала, что папа так и не развернулся ко мне под гипнозом маминого влияния – она упрямая и неуправляемая, держись от нее подальше. Так она говорила про меня, и папа ей верил. Моя сестра еще помнила другого папу, шумного, веселого, смеющегося в голос и подбрасывающего ее к потолку. Ей было семь, а мне чуть меньше двух, когда семейная пляжная прогулка окончилась трагедией, в которой папа, красуясь перед мамой и своей сестрой, прыгнул на рыбку с невысокого мостка деревенской запруды и воткнулся в дно.
Меня тогда экстренно отправили к бабушке, где я и прожила целых три года, пока папа, вопреки сломанному шейному позвонку и прогнозам врачей, начинал шевелиться и даже встал на ноги. Тяжело, малоподвижно, но встал. Чувствительность, конечно же, сохранилась в теле выборочно, иногда заставить двигаться ноги папа мог только вручную. Ясность ума при этом никак не пострадала, и папа молча и очень болезненно переживал свою обездвиженность. Психологов в то время не было, и понять, что ему может понадобиться разобраться в своих чувствах и переживаниях, никто не мог. Папа замкнулся, ограничивая жизнь своими научными изысканиями. Мне оставалось лишь созерцать его худую перекошенную спину.
Все это я осознала гораздо позже, а сперва долго не могла понять, почему родители за мной не возвращаются, потом привыкла жить без них. А когда мама все же забрала домой, яростно со всей активностью пятилетнего ребенка протестовала против того, что вместо папы мне подсовывают эту неподвижную куклу с застывшими глазами. Мама не стала вдаваться в причины моего протеста, объяснять произошедшее, пытаться как-то успокоить или утешить, а, записав меня в когорту избалованных бабушками детей, стала жестко наказывать за капризы и оберегать папу от моего вторжения. И это стало историей моего взросления – протесты и наказания – я была слишком здорова, слишком любопытна и слишком хотела жить. Мама – главная хранительница семейного очага, как она считала, и главный камень преткновения во всем, никогда не отличалась терпением и мудростью. Чтобы избежать очередного наказания, я научилась терпеть и угождать ее прихотям, но так и не смогла с ними согласиться.