Валентина Полякова – Соль и свет (страница 1)
Валентина Полякова
Соль и свет
Глава
СОЛЬ И СВЕТ
Валентина Полякова
надпись на обороте старой фотографии
Содержание
Глава 1. Уход 4
Глава 2. Мачеха 14
Глава 3. Семнадцать 25
Глава 4. Игорь 37
Глава 5. Свадьба и сын 47
Глава 6. Трещина 57
Глава 7. Двое 66
Глава 8. Решение 74
Глава 9. Сеул 82
Глава 10. Минджун 93
Глава 11. Пусан 104
Глава 12. Его мир 114
Глава 13. Осень 123
Глава 14. Зима 132
Глава 15. Свет 140
Глава 16. Между 148
Глава 17. Весна 155
Глава 18. Кафе 161
Глава 19. Пусан — лето 167
Глава 20. Море держит 173
Глава 21. Соль и свет 179
Глава 1. Уход
— Лев Толстой
* * *
Запах она запомнила первым. Потом — свет. Потом — звук замков. Потом — всё остальное, но уже в другом порядке, не в том, в каком оно случилось.
Сладкие, нарядные, незнакомые духи — волна шла из коридора ещё до того, как Света обернулась. Мама пахла молоком, кремом «Бархатные ручки» и тёплым луком от готовки: это был запах кухни, запах утра, запах всего привычного и правильного, запах самой мамы, неотъемлемый, как её голос или её руки. То, что летело сейчас из коридора, было совсем другим — цветочным, чужим, нарядным, праздничным, — и под этой нарядностью ещё один запах: горьковатый, мужской, незнакомый табак. Не папин «Беломор» — папин был резкий и домашний, она его не любила, но знала наизусть. Этот другой. Тонкий, горьковатый, чужой. Через тридцать лет этот запах будет настигать её в лифтах, в метро, от случайного прохожего на улице — и тело будет останавливаться раньше, чем голова успеет спросить почему.
Но сейчас ей было шесть. Она сидела на кухонном полу в косой жёлтой полосе — солнце в начале сентября падает низко, прямо на пол, длинными лентами, — и ловила пылинки пальцем. Это было её любимое занятие — самое лучшее, что она знала: целиться в самую яркую крупинку, медленно, медленно подводить палец, затаивать дыхание, чтобы не спугнуть, — и в последний миг крупинка ускользала. Уплывала вбок, кружилась, дразнила. Это был закон её маленькой жизни, твёрдый и ненарушимый: пылинки никогда не ловятся. Это она знала так же верно, как то, что папа приходит в семь, что молоко надо нагревать перед сном, что мультфильм начинается когда солнце уходит за дом напротив. Мир был устроен правильно и предсказуемо — каждая вещь была на своём месте, каждый звук был знакомым, каждый запах своим.
Кухня пахла горохом — мама с утра поставила суп, он дошивал на маленьком огне, уже почти готовый, от него шёл густой сытный пар, и тарелки ждали на полке. Холодильник гудел ровно, чуть похрипывая на выдохе, — этот звук был одним из самых привычных звуков её жизни, как сердцебиение дома. Трубы в батарее иногда покашливали — осень, скоро включат отопление. В прихожей капал кран: кап, кап, кап — мама собиралась починить, всё откладывала. Квартира жила своей маленькой жизнью, вздыхала, покашливала, гудела, и в этой жизни был покой.
— Мам, — крикнула Света, не отрываясь от пылинок, — у бабушки Барсик ждёт? Мы ему докторской возьмём? Он синюю не любит — морду воротит. Помнишь, в прошлый раз ты принесла синюю — он понюхал и отвернулся. Смешной.
Тишина.
Не та тишина, когда взрослые заняты. Другая — плотная, как стена, как что-то, что нельзя пройти насквозь.
Щёлк. Щёлк. Два медных замочка чемодана — тугих, важных. Света их хорошо знала: они были у большого чемодана, который жил на антресолях вместе с ёлочными игрушками и выходил оттуда только на Новый год. Она любила нажимать на них большим пальцем: упругое сопротивление, короткий толчок — и замок выстреливал вверх с тугим щелчком, таким сочным и определённым, что это само по себе было удовольствие. Сейчас их закрывали. Снаружи.
— Мам! — повторила Света. Чуть удивлённо: почему молчит?
Обернулась — и что-то в ней, в шестилетней Светлане, сидящей на полу с золотым пальцем, потянувшимся за пылинкой, — что-то дрогнуло раньше всякого понимания. Не разум — тело. Та часть тела, которая знает всё раньше разума.
* * *
Мать стояла в дверях кухни. В бежевом плаще с поясом — в том самом, нарядном, который надевался только для настоящих уходов: в театр, в гости, надолго. С чемоданом. На улице стоял тёплый сентябрь, листья ещё зелёные, первые жёлтые только тронули тополя. Зачем — плащ?
Что-то произошло у Светы в груди — что-то маленькое, тихое, как щелчок маленького замка. Не страх ещё. То, что бывает за долю секунды до страха, когда тело уже знает, а голова ещё переводит.
И лицо.
Вот это Света запомнит навсегда — не лицо само по себе, а то, чего в нём не было. Мать убрала из лица себя. Остались черты — те же брови, та же ямочка на щеке — но всё, что делало маму мамой: рассеянный взгляд когда думает о своём, привычку трогать себя за ухо когда слушает, то как морщинки собираются у глаз когда смеётся, — всего этого не было. Осталась оболочка — красивая, аккуратная, незнакомая. Блестящие глаза. Губы накрашены — мама красила губы только по праздникам или когда куда-то важное. Духи — те самые, нарядные, чужие.
Мать присела перед ней на корточки — медленно, осторожно, чтобы не помять плащ. Они оказались лицом к лицу, в жёлтом луче. Горох тихонько булькнул на плите. Холодильник гудел. Кран капал.
— Светик, — сказала мать. — Мама уезжает.
Голос был тихий, очень ровный, очень осторожный — такой бывает у человека, который несёт полный стакан и боится расплескать.
Света засмеялась. Конечно — сейчас будет «бу». Мама иногда так делала: говорила страшным голосом, делала страшное лицо, а потом «бу» — и хватала Свету, тормошила, щекотала, они валились на диван и хохотали до слёз. Это была их игра.
— А я? — сказала Света, уже предвкушая «бу».
— Ты остаёшься с папой.
«Бу» не было.
— Мам, — начала Света, и что-то мягкое сломалось у неё внутри, — мам, а когда ты приедешь? Скоро? Через неделю? Или через…
Мать рванулась к ней. Рывком — как рвутся, когда боятся опоздать, когда уходящий поезд. Прижала так, что хрустнуло что-то в шее, щека впечаталась в шуршащий плащ, в волну тех духов — чужих, цветочных, — а под ними, если вдохнуть глубоко, горьковатый незнакомый табак. И мать держала её крепко, неожиданно крепко, — и беззвучно тряслась, грудью, плечами, подбородком, — изо всех сил не позволяя себе ни одного звука. Это было страшнее любого крика. Взрослые не должны вот так трястись. Взрослые не трясутся, когда едут к бабушке или в театр или даже в командировку далеко.
Маленькие руки Светы вцепились в плащ — в шуршящий бежевый плащ — и не хотели отпускать. Держались, как держатся за что-то, когда чувствуют, что сейчас пропадёт.
Мать отпустила сама. Резко. Встала. Быстро провела ладонями по щекам — раз-два, стирая что-то. Взяла чемодан за ручку. Пошла к двери.
Остановилась в дверях прихожей. Не обернулась. Голос — в сторону, в стену:
— Я пришлю открытку. Там тёплое море. Ты увидишь.
Дверь закрылась.
Не хлопнула. Это важно — не хлопнула. Если бы хлопнула — была бы злость, был бы возврат, была бы надежда. Хлопнутая дверь оставляет зацепку. Но мамина дверь закрылась мягко, вежливо, деликатно — щелчок замка, тихий, один, — таким закрывают дверь в комнату, где спит больной. Так закрывается то, что больше не откроется.
Горох булькал. Холодильник гудел. Трубы покашливали. Кран капал.
Мир не знал. Мир продолжался.