Валентина Панина – Дар богов (страница 7)

В покои княгини Ждан входил, постучав условным стуком. Вот и сегодня в полночь, постучав, толкнул дверь ложницы и вошел. Затворив за собой дверь и задвинув засов, на мгновение замер, прислушиваясь по извечной привычке воина. Пахло в покоях сладко, благовониями и женщиной. В тишине слышалось быстрое, прерывистое дыхание. Вдруг прозвучал взволнованный голос:

– Ну же! Чего испужался?

Ждан шагнул к ложу, откинул полог и вошёл.

– Будь здрава, красивая, – услышала она бархатный глубокий голос с хрипотцой.

– Иди ко мне!

На краю широкого ложа сидела княгиня, с распущенными волосами, в длинной рубахе с красной обережной вышивкой, очень красивая, мягкая и теплая даже с виду. Княгиня не могла оторвать от него глаз, ни на миг, не выпуская его из поля зрения. Его чёрные глаза излучали дерзкую обольстительность дразняще, горячо и бесстыдно. Его внешнее физическое совершенство проверка любовью подтверждала его абсолютное великолепие. С князем она не испытывала таких чувств, как с этим десятником. Ярина встала, откинула голову, пропустила пальцы сквозь свою густую гриву длинных русых волос и замерла с поднятыми руками, тяжёлая грудь приподнялась, губы приоткрылись в ожидании поцелуя. Ярина больше не была неприступной княгиней. Она была просто женщиной страстно желающей любви. Она оказалась любовницей умной и страстной. И хотя Ждан в любовных делах далеко не мальчик, но и ему она в некоторых вещах могла дать несколько очков вперёд. Ею владело желание каждый раз испытывать что-то новое, возноситься на какие-то неизведанные высоты чувств. Она была неутомима и изобретательна, и Ждан поневоле становился соучастником её экспериментов, а когда лень одолевала его, она находила средства подстегнуть его желания. Ждан, опустив полог, неотразимо улыбнулся, как он умел это делать, шагнул к княгине, обнял и прижал к груди. Не раздеваясь, опрокинул её на ложе, задрал её рубаху, распустил гашник14 …, и стало ему так сладко, как давно не было. Ярина тихонько постанывала, запутавшись пальцами в его волосах, и тянулась ему навстречу…

– Тебе хорошо? – спросила она, когда Ждан, расслабившись, перевернулся на спину, потянув её за собой.

– Да, очень, – шепнул он в её маленькое ушко. – Но тебе скоро будет ишшо лучше…

И не обманул. Снял с неё рубаху, разделся сам, задул огоньки и насладился княгиней сполна. Каждым изгибом, каждой складочкой, ямкой. Сначала неторопливо и бережно, потом – сильно и страстно, наконец – жадно и нетерпеливо, почти грубо, так, чтобы княгиня прочувствовала его силу и растворилась в нём, забыла обо всём на свете, как и он.

– Мне пора, скоро утро, – прошептал Ждан, сбрасывая с себя одеяло.

– Помни обо мне, – княгиня откинулась на подушки и прикрыла глаза.

«Захошь, не забудешь», – подумал он, всё ещё находясь под впечатлением её ошеломляющей страсти и ощущая ответную реакцию своего могучего тела.

Ждан ушел от княгини задолго до рассвета. Следовало соблюдать осторожность, чтобы ни одна душа не узнала, что в ложницу к княгине по ночам ходит простой десятник из княжеской дружины. Укладываясь в собственную постель, Ждан чувствовал себя совершенно счастливым, если бы не совесть, которая время от времени начинала его беспокоить, всё-таки он предавал своего князя. Хотя…. Он не любил княгиню, просто пользовался её расположением. Он мог пойти вечером в город и без труда найти себе женщину на ночь, но зачем куда-то идти, когда он знал, что княгиня ждёт его в ложнице. И его совесть, чуть приподняв голову, тут же засыпала беспробудным сном, да, если честно, она вообще мало когда его беспокоила, не тот он был человек, чтобы мучиться угрызениями совести, если женщины сами смотрели на него жадными призывными взглядами и он не мог обмануть их надежд.

Время летело быстро. Ещё стояло лето, днём солнце жарко пригревало, но по утрам уже появлялась холодная роса, а к вечеру веяло прохладой, правда, деревья ещё не думали одеваться в разноцветные одежды. Небо было высоким и голубым, на нём редко появлялись дождевые тучи, но осень неумолимо надвигалась, рожь на полях наклонила свои тяжёлые головы от крупных спелых зёрен. Лето подходило к концу. Княгиня была женщиной импульсивной, а потому склонной впадать в панику, вот она и запаниковала, почувствовав, что непраздна. Она испугалась и, дождавшись, когда ночью Ждан пришёл к ней в ложницу и стал медленно раздеваться, предвкушая скорое наслаждение, княгиня не выдержав, воскликнула:

– Ждан! Я непраздна! Чё делать? – Под её глазами залегли тёмные круги, придавая ей измученный вид.

Брови у Ждана взметнулись вверх и застыли в крутом изломе. Кметь не ожидал такого поворота, а если честно, то даже не задумывался об этом, ведь княгиня была замужем, а значит, грех должен быть прикрыт замужеством и его вроде бы и нет, но! В данном случае есть такое «но», которое в корне может изменить жизнь княгини и его собственную. Князь уже не первый месяц был в походе, а значит, когда он возвратится домой, сразу поймёт, что княгиня, пока его не было сблудила и начнёт разбираться с кем. Когда узнает, что княгиня грешила с кметем его дружины, снесёт ему башку одним махом и не спросит, как зовут. Ждан ещё не успел снять портки, снова завязал гашник, взял рубаху и стал надевать.

– Послушай, люба моя! Мы не давали друг другу никаких обещаний… Ты, матушка, сама думай, чё делать. У меня жены нет, за родишкой некому будет ухаживать. Могу свезти тя в монастырь, покуда князь не возвернулся из похода, там поживёшь и родишь.

– А потом я с дитём куды?

– Ну да…, князь не поверит, что енто его дитя. Дык можно оставить его монашкам.

– Ты, кметь, должно быть шутишь? Ты хошь, чтобы я своими руками отдала собственное дитя чужим людям? Кстати, ты помнишь, что енто и твоё дитё? – Она уперла руки в бока и прожгла взглядом Ждана, у неё даже пальцы сжались в кулаки.

– А, може, те обратиться к повитухе, чтобы избавила тя от ребёнка, покуда не поздно? – пытался найти выход кметь.

– Ты! Мерзка тварь! Енто же твой ребёнок! Как ты можешь так говорить? – княгиня распалялась всё сильнее, она размахнулась и влепила ему пощечину. Ждан даже не попытался увернуться, только потёр рукой щёку, и продолжил одеваться.

«Минуй нас пуще всех печалей, и барский гнев, и барская любовь», – как писал Грибоедов. У княгини оказалась тяжёлая рука. Щека горела от пощёчины. Ждан лихорадочно думал: «Чё же делать?» Но ни одной здравой мысли не возникало в его голове. Если бы он был женат, то забрал бы к себе ребёнка, но у него даже на примете не было ни одной женщины, на которой он захотел бы жениться. Как бы он не перекладывал всю ответственность на княгиню, всё равно отвечать перед князем придётся им обоим. Даже, если князь признает этого ребёнка своим, то каково будет ему на своё родное дитя смотреть со стороны: ни обнять, ни пожалеть, ни сказать в трудную минуту: «Всё будет хорошо, я с тобой». Он встрепенулся, поняв, что отвлёкся, когда услышал голос княгини:

– И, чё ты молчишь? Ты же понимашь, ежли я уеду в монастырь, те никада не увидеть свово ребёнка!

– Вот видишь, милая, я всегда знал, что недостоин тебя. Я енто заслужил, – его глаза мрачно смотрели из-под нахмуренных бровей. – Када чё надумашь, где меня найти сама знашь. А, ежли надумашь ехать в монастырь, тада надобно поторопиться.

Ждан оделся и посмотрел на княгиню в упор. Она сидела на ложе прямо, пожалуй, слишком прямо, слегка откинув голову назад, глаза смотрели на него с презрительным прищуром, а губы тронуло выражение брезгливости. Он запустил пальцы в волосы, взлохматил их и медленно выдохнул. Проблема была сложнее, чем можно было себе представить и это ставило его в тупик. Он не снимал с себя ответственности, но такого предполагать не мог. Обычно женщины сами заботились о том, чтобы не понести.

***

Утро следующего дня выдалось туманное, тёплое, безветренное. В воздухе висела сырая мгла. Земля впитывала небесную влагу, тонкая пелена облаков золотилась от солнца. Промытая дождём зелень кое-где имела особый, яркий цвет, среди жёлтых проплешин. Княгиня сидела у окна и плакала. У них с князем за три года их совместной жизни детей не случилось, и теперь она переживала, что ребёнок, которого она столько ждала, появился, но не от мужа. Если сейчас она от него откажется и по совету Ждана оставит его монашкам в монастыре, то больше у неё детей никогда не будет, а князю нужен наследник. Он может выбрать какую-нибудь вдовушку с ребёнком и объявить его наследником. Княгиня тяжело вздохнула и прошептала: «Делать нечего, князь не потерпит измены, запорет кнутом до смерти, придётся ехать в монастырь». Расплата за грехи не всегда смертельна, но всегда болезненна. Княгиня тяжело переживала и часто плакала о своей горькой судьбе: плакала о том, что придётся расстаться с ребёнком, о том, что ждёт её малыша в жизни, о невозможности держать его на руках и наблюдать, как он растёт, о том, что проклятущий князь оказался пустым, неспособным иметь детей.

Время шло, княгиня целыми днями сидела у себя в ложнице, чтобы не давать повода прислуге обсуждать её положение и гадать, кто же отец будущего ребёнка, потому что все дворовые девки давно знали, что князь пустой. Когда княгиня поняв, что скоро ей рожать, позвала свою горничную Анютку, приказала собирать вещи и готовиться в поездку. Через два дня вещи были сложены в дорожные сумки, княгиня одета в свободные тёплые одежды, которые скрывали её беременность, сверху накинула корзно,15 подбитое беличьим мехом. Она призвала в народную палату дворского. Вошёл высокий, крепко сбитый пожилой мужчина, волосы с сединой, в движениях – сквозит сила. Одет был в свиту вышитую обережными знаками. Когда-то он был отчаянным и храбрым воем, но теперь по состоянию здоровья уже который год служил у князя дворским.