Валентина Панина – Дар богов (страница 5)

– Ох, ты ж моя озорница! – ласково произнёс он, улыбнувшись.

Угрюм, махнув рукой, пошёл одеваться. Развесив в сенях сушиться мокрую одежду, переоделся в сухую рубаху и портки, открыл укладку и достал вторую половину разорванного настилальника. Подошёл к лавке расстелил и начал разматывать с ребёнка мокрую пелёнку.

– Эх, девка, так у меня никаких настилальников9 не хватит. Токо недавно завернул в сухое и вона чё у тя тут творится, пóлна холстина всякого добра. Он пошёл к печке, вытащил горшок с тёплой водой, налил в кувшин, вернулся к девочке и взял её на руки. – Пойдём-ка, помоем, твою грязну задницу, засранка ты эдакая, потом заверну тя в суху холстинку, да есть бушь. Проголодалась, поди? – Он положил Неждану животиком на свою руку и, держа её над тазом начал лить на неё тёплую воду из кувшина. Помыл, протёр убрусом10 насухо и пошёл пеленать.

С кормёжкой теперь проблема была решена, с соседями договорился, но пока шёл дождь, он покормил ребёнка, оставшимся молоком, потом налил в таз воды и стал стирать грязную пелёнку. Постирал, прополоскал в чистой воде и повесил в сени сушиться. К этому времени дождь уже закончился и, даже, выглянуло солнце.

Угрюм, убедившись, что девочка уснула, пошёл во двор, там за избой росла пышная ива. Он взял длинную жердь, постучал по стволу, вода с листьев пролилась дождём на землю, нарезал тонких веток, сел на крыльцо и стал плести кроватку-переноску. Корзинка в которой малышку подбросили, маловата, чтобы в случае чего можно было её взять с собой в лес или в поле. Он уже приделывал к кроватке ручку, когда открылась калитка и вошла жрица. Угрюм отставил кроватку в сторону и встал. Он не ожидал, что она придёт вечером, обещала ведь зайти утресь. Ему не хотелось девочку никому показывать, а ей почему-то особенно, несмотря на то, что она разговаривала с ним доброжелательно и просила обращаться, если понадобится помощь. Пока жрица шла к нему, Угрюм смотрел на неё, с недоверчивым прищуром.

– Чурам поклон, хозяевам мир и достаток! – произнесла жрица, остановившись около него, – не дотерпела до утра, пришла родишку посмотреть. Покажешь?

Угрюм остекленел взглядом.

– Прости, Армина, но она ишшо слишком мала, пущай подрастёт, потом покажу.

– Я же жрица! Мне можно.

– Армина! Сама молвишь, что ты жрица, дык знашь же, родишек никому не показывают.

– Ладноть, Угрюм, не хошь не показывай, пойду я тада, но ежли чё обращайся. Када собираисся назначить для родишки имянаречение?

– Када мамку ребёнку найду.

– Ну, добро, боги те в помощь!

– Благодарствую за доброту твою, Армина!

Жрица развернулась, и недобро сверкнув глазами, пошла к калитке. Угрюм проводил её взглядом, сел и принялся доплетать ручку к кроватке-переноске. Провозился, пока солнце не скрылось за окоёмом, пора было нести малышку к Пелагее кормить. Он зашёл с кроваткой в избу, посмотрел на девочку, она уже проснулась, увидев его, Угрюму показалось, что она ему улыбнулась. Он достал из укладки покрывало, положил в кроватку, накрыл белой холстиной.

– Ну, иди, девка, ко мне на руки, щас посмотрим, ты суха или опять вся по уши мокра. Нет, не мокра, ну и хорошо, щас пойдём вечерять к Пелагее. – Положил её в кроватку, прикрыл сверху домотканым лёгким покрывалом и пошёл к соседке.

Пелагея, увидев в окно Угрюма, вышла ему навстречу, открыла калитку, запустила его во двор и пошла впереди, приглашая в дом. Дом у Пелагеи просторный, всюду виделся достаток. Её муж Василько служил в княжеской дружине и дома появлялся, когда был свободен от службы, иногда целыми днями занимался домашними делами. Пелагея взяла из рук Угрюма переноску, поставила на лавку, вытащила из неё девочку, положила на лавку, покрытую красивым полавочником, и стала разворачивать. Угрюм, вспомнив о руне, хотел было запретить разворачивать девочку, но было уже поздно. Пелагея развернула Неждану и изумлённо уставилась на знак.

– Угрюм! Енто чё за знак? Откель родишка?

– А я знаю? Подбросили. Чё, теперь и кормить не бушь.

– Дык, куды денесся! Буду. Ты посиди на кухне, а я пойду в горницу, покормлю. Ты бы у жрицы спросил чё енто за знак.

– Пелагея! Я не хочу, чтобы о нём кто-нить знал и тебя прошу никому не говорить. Я потом узнаю чё енто за знак и скажу тебе.

– Ладноть, всё одно кормить ребёнка надоть со знаком или без знака. – Пелагея заспешила с девочкой в горницу, потому что у неё уже молоко бежало из грудей от избытка, и вся кофта опять была мокрой. В горнице она села на лавку, развязала на кофте завязки и приложила девочку к груди, та жадно схватилась и начала пить молоко большими глотками.

– Ух ты, кака жадна малышка до жисти! И кто ж тя подбросил Угрюму? Ничего, девонька, те повезло с тятенькой, он не дасть тя в обиду, а мы ему поможем.

Когда девочка наелась, глазки у неё посоловели и закрылись, она отвалилась от груди и уснула. Пелагея вышла из горницы, положила девочку на сухую холстинку, запеленала, перенесла в переноску и укрыла. Потом открыла укладку достала несколько холстин и дала Угрюму с собой на пелёнки для смены и несколько полезных советов: «Девочку надоть купать кажин вечер, чистить ушки и носик, покраснения смазывать маслом», потом нацедила в кружку молока и, накрыв чистой тряпочкой, дала с собой на ночь.

– Благодарствую, Пелагея, мы не забудем твою доброту. Будь здрава!

Угрюм, поклонившись Пелагее, вышел и быстро отправился домой, не желая, чтобы кто-то их увидел. По дороге он, обращаясь к дочери говорил:

– Вот вишь, доча, мир не без добрых людей, накормили тя и с собой дали молока, да пелёнок. У нас в Ладоге хороши люди живут, в беде никада не оставят.

Он понимал, сколько ни прячь ребёнка, вопросов всё равно не избежать, но очень уж ему не хотелось, чтобы каждый любопытный лез в душу, там и так было неспокойно. Он быстро шёл к своему дому. На улице и в переулках было пусто, а во дворах хозяева суетились, ухаживая за скотиной: доили коров, загоняли кур и поросят на ночь в сарай. Несмотря на поздний час в кузнице стучал о наковальню молот. На другой стороне улицы стояли два соседа Митяй и Петро и громко разговаривали, размахивая руками, и видно было, что они уже перебрали хмельного мёда, до Угрюма донеслись громогласные заверения в дружбе и братстве.

– Митяй! А пошто у тя одни девки? Када пацанов делать бушь? – спрашивал Петро соседа. – Ты под подушку клал меч на ночь? – расхохотался Петро.

– Кажну ночь кладу! – и они, обнявшись, расхохотались. – Може на ентот раз наследника мне принесёт, а ежли снова родит мне девку, убью, заразу порченную! – зло сплюнув, ответил Митяй. – Енто где ж взять на всех девок приданого? Да и женихов тожеть. Петро! А давай я трёх своих девок отдам замуж за твоих сыновей, ну а остатние три пущай сами себе ищут.

– Ну, ежли мои сыновья захотят жениться на твоих девках, а ежли нет, то я неволить их не буду.

– А чем те мои девки не нравятся?

– Да мне то они нравятся, токо я уже женат.

– Я, мать твою, не об ентом тя спрашиваю! Пошто думашь, что твоим сыновьям не понравятся мои девки? У меня же их шесть штук, есть из кого выбрать!

– А енто им виднее на ком жениться. Они вон на луга ходят хороводы водить, а там девок полно, може их там и окрутят вкруг ракиты, а мы с тобой стоим тут и спорим. Пущай твои девки на лугу постараются их споймать.

Дальше Угрюм разговор уже не слышал, да и не интересны ему были чужие проблемы ‒ своих полно. Правда эта маленькая проблемка, которая сейчас лежала в переноске наполняла его душу радостью и счастьем. Ему было приятно сознавать, что он теперь не одинок, а у него есть дочь, за которую он перед богами в ответе. «Только вот мамку бы хорошу малышке найтить», – думал Угрюм.

У него только стал появляться смысл в жизни, и ему не хотелось, чтобы кто-то этому помешал. Но, как говорится: «На каждый роток не накинешь платок». Вскоре пошли разные разговоры: кто-то радовался за Угрюма и предполагал, что теперь, наконец-то, он женится и будет у него как у всех семья, кто-то шутил, что Угрюму повезло, не пришлось трудиться, а кто-то высказывал свои догадки, мол, сблудил хлопец, вот девка и подкинула ему дитя, другие с завистью злословили: «За что Угрюму тако счастье привалило». А он души не чаял в девочке и всё гадал, за что же боги одарили его, чем заслужил он такой дар. Он теперь спал вполглаза, часто подскакивал ночью, подходил к малышке и прислушивался, дышит ли. Рано утром разогревал молоко и, размочив в нём хлеб, делал новую соску и кормил малышку.

Весть о том, что Угрюму подкинули родишку, быстро разлетелась по всему Семёновскому концу. Женщины потащили Угрюму всякие пожитки: кто холстины, кто маленькие детские рубахи, даже люльку принесли, которую вешают на матицу для малыша, другие пришли поделиться опытом и стали наставлять его как обращаться с ребёнком, а кто-то пришёл за компанию. Угрюм, потеряв отца сразу после имянаречения11, а мать через три года, остался один в пятнадцать лет, прожив пять лет в одиночестве, вдруг внезапно оказался в положении молодого неопытного родителя, от волнения боялся, что не справится с младенцем, которого ему доверили сами боги. Даже взять ребёнка на руки вначале страшно было, но он, пересилив свой страх, брал малышку на руки и с удовольствием нянчился, довольный и гордый, «будто сам родил». Никого из пришедших в избу к ребёнку не пустил, боясь, что сглазят. Соседи отнеслись с пониманием и, не обидевшись, стали расходиться по домам, доброжелательно улыбаясь, качали головами.