Валентина Панина – Дар богов (страница 4)
– Армина! А нельзя ли на каком‒нить празднике объявить, что боги явили милость, и чтобы мне не было так одиноко, послали мне малышку? Може с твоей помощью и народ её примет, а пуще всего я боюсь посадника Велидара Елисевича и князя Радослава Изяславича.
– А их-то пошто боисся?
– Дык, как же? Енто же на земле князя появилась ничейная родишка, значит, она должна принадлежать князю!
– Их не бойся, они никада не пойдут супротив жрицы, ежли не хотят, чтобы я на них беды наслала, – успокоила его жрица, – тут друга беда может приключиться.
– Кака же друга беда! – с тревогой выдохнул Угрюм.
Вопрос повис во внезапно загустевшем воздухе. Внутри что-то натянулось до предела, так что сидеть стало невозможно, он вскочил на ноги и шагнул к Армине.
– Нам же неизвестно чё енто за девочка и чья она. А, ежли она накличет беду на Ладогу? Ведь не зря её подбросили, значит, от кого-то хотели спрятать подальше.
– Да каку беду она может накликать-то, матушка Армина? Она же ишшо родишка!
– Добро! Время покажет. Я зайду утресь посмотрю девочку, не несёт ли она своим появлением, какой угрозы поселению. А вообще, ежли нужна будет помощь, приходи в любое время.
– Благодарствую! – Озадаченный словами жрицы Угрюм поклонился, и заспешил домой, там девочка осталась одна.
Пока он шёл, обдумывал слова жрицы, что девочка может нести какую-то угрозу Ладоге, в чём он сильно сомневался, но вот слова жрицы, что без женщины ему не обойтись его озадачили, он стал в мыслях перебирать всех деревенских девушек к кому можно обратиться за помощью. Перебрав всех поимённо, пришёл к выводу, что кроме Марфы, не к кому обратиться. Решив, что она девка серьёзная и не болтливая, по пути свернул к её дому. Подошёл к калитке и остановился, глядя на окна. Входная дверь резко открылась и на крыльцо вышла Марфина мать, Агафья, дородная высокая женщина, голова повязана платком, он слегка спущен на лоб, концы платка завязаны сзади. Встала на крыльце подбоченясь и громогласно поинтересовалась:
– Чё хотел, Угрюм? Може хлеба те дать, али молока?
– Будь здрава, Агафья Семёновна!
– И те не хворать! Ну, давай сказывай, чё хотел, а то неколи мне, дел полно.
– Ты, Агафья Семёновна, не могла бы мне кажин день литр молока давать, а я в уборочную отработаю на твоём поле?
– Дык, чё не дать-то? Дам. Приходи рано утром, корову подою, и будет те молоко.
– Благодарствую, добра душа.
– Не за так даю, отработашь!
– Агафья Семёновна! А Марфа дома?
– Нашто она тебе?
– Спросить кое-чё надобно.
– Ну, спроси. – Агафья приоткрыла дверь в сени и гаркнула: «Марфа!!»
В дверь выглянула девушка с растрёпанными волосами и с тряпкой в руке.
– Чё, мамань?
– Полы домыла?
– Сени остались, в избе вымыла.
– Иди к калитке, там Угрюм тя зовёт.
– Чё ему надоть?
– А я знаю? – Агафья развернулась, открыла пошире дверь, и скрылась в сенях.
Марфа бросила на крыльце тряпку и как была босая, так и побежала к калитке.
– Чё хотел, Первак?
– Дело у меня к те, Марфа, сурьёзное. Ты вечером пойдёшь на луг?
– Ежли тятя с мамкой отпустят, то пойду.
– Я приду туда, мне с тобой поговорить надобно. На ходу на скору руку не получится, дело сурьёзное.
– Всё, Первак, иди, а то меня маманя заругат, у меня ишшо сени не мыты.
Угрюм, пока шёл до дома вспомнил, что у него с кормёжкой малышки не всё ладно и решил по пути зайти к соседке, которая жила в ближнем к нему доме через лужок.
Пока Угрюм дошёл до соседского дома, тёмные грозовые тучи закрыли всё небо и начали сверкать молнии, а следом за ними раздался раскатистый гром. Гроза приближалась и набирала силу. Ветер рвал крыши, покрытые соломой, и с завыванием ломился в стены, будто хотел разметать избы по бревнышку. Яркий блеск молнии огненным мечом втыкался в землю. Гром грохотал уже так близко, словно Перун, устроившись на туче, прямо над поселением, хохоча и потряхивая кудлатой рыжей бородой, с остервенением бил в гигантский кудес8, туго обтянутый воловьей кожей. Угрюм бегом припустил к дому, но вдруг хлынувший как из ведра ливень, вмиг вымочил его до нитки. Он остановился у соседской калитки и покричал: «Пелагея!! Пелагея!!»
Дверь дома открылась и выглянула молодая женщина с повязанной повоем головой, в рубахе вышитой по горловине и по рукавам красным узором, заправленной под понёву.
– Чё те надоть, Угрюм? Иди сюды, на крыльцо под крышу.
– Дык я уже и так весь вымок.
– Не под дожжём же разговаривать будем!
Угрюм открыл калитку и быстро добежал до крыльца, поднялся по ступенькам и остановился, с концов волос на плечи бежала вода, рубаха прилипла к телу, обрисовывая его мощное тело. Женщина вышла на крыльцо и с интересом посмотрела на него, Угрюм засмущался, поняв, что стоит перед ней словно голый.
– Вишь, на крыльце скоко воды с меня набежало, – всё ещё смущаясь, он посмотрел под ноги.
– Да, ладноть, не велика беда, вытру. Сказывай, чё те надобно, – ухмыльнулась соседка.
– Пелагея! Дело у меня к те сурьёзное. Мне родишку подкинули.
– Как подкинули? – ахнула Пелагея.
– Ну как, пришёл домой, а на крыльце в корзине лежит родишка, и никого нигде нет. Побегал, поискал, никого. Пелагея! У тя же у самой родишка, не могла бы ты и мою девочку кормить, а я те отработаю. Сделаю всё, чё скажешь. – Он с надеждой посмотрел в её большие серые глаза.
– Дык у меня муж есть, он сам сделат чё надобно.
Угрюм сглотнул вдруг возникший в горле комок, сердце его ухнуло вниз вместе с надеждой, он быстро заговорил, боясь, что Пелагея скроется в доме, не дослушав его.
– Я могу помочь в уборке озимых или дров из леса привезти. Пелагея! Мне больше не к кому обратиться. А у тя вон, молоко ручьями бежит.
Пелагея посмотрела на свою грудь и застеснялась, молоко и правда, от избытка замочило всю кофту на необъятной груди.
– Ладноть! Приноси, буду кормить, а к ночи нацежу в кружку.
– Спасибо, Пелагея! Век не забуду твою доброту! Я отработаю!
– А щас она у тя с кем?
– Дык с кем! Одна. Я к жрице ходил сообщить о девочке.
– Тада беги, дожж закончится, приноси, накормлю. Не боись, Угрюм, выкормим твоё чадо, не отдадим его Морене.
– Благодарствую, Пелагея, добра ты душа!
– Не зря говорят, чем больше добра сделашь людям, тем больше вернётся к тебе, – усмехнулась Пелагея.
– Да, но добро забыватся быстре зла. Один раз сделашь человеку зло, а потом хучь скоко делай добра, а зло всё равно перевешиват.
– Дык, Угрюм, от тя никто ишшо зла не видел, хороший ты человек, отзывчивый, токо пошто-то хмурый завсегда, ты давай меняйся, а то запугашь ребёнка.
– Я постараюсь, думаю, мы с ней договоримся, – радостно улыбнулся Угрюм.
Он выскочил из-под крыши и бегом метнулся к своему дому, а дождь продолжал лить как из ведра. Бежал от Пелагеи с хорошим настроением, был рад, что так удачно получилось обеспечить обретённой дочери питание, забыв о страхах, которые на него нагнала жрица. Забежав в сени, остановился у порога, посмотрел под ноги, куда мигом набежала целая лужа воды, снял обувь, прошёл дальше, скинул с себя мокрую одежду, прикрылся рушником и зашёл в избу. Девочка лежала на лавке, смотрела на него огромными чёрными глазами и молчала. Он подошёл и наклонился к ней.
– Будь здрава, Неждана, маленька моя, ты мокрая? Потерпи маненько, щас я оденусь и перепеленаю тя, красавица моя.
«Мама» услышал Угрюм. Он наклонился, поцеловал малышку в лобик, сказав: «Не мама, а тятя».
«Мама». Снова услышал он, улыбнулся и, погрозив пальцем, возразил малышке: «Не мама, а тятя. Тятя я. Скажи: «Тятя»», – и в ответ услышал: «Мама… мама».