Валентина Панина – Дар богов (страница 2)

Как бы медленно он ни ехал, но до своей поляны с хворостом всё-таки добрался. Спрыгнул с коня и стал быстро загружать хворост на волокушу. Получился огромный воз, он перевязал его пеньковой верёвкой и отправился в обратный путь. Проезжая мимо лесного озера, про которое говорили, что вода в нём целебная и, даже, ходили слухи, что мужчин делает более мужественными и привлекательными для женщин, Угрюм решил искупаться, на всякий случай. Кто знает, а вдруг и правда целебная? Туман ещё не сошёл, и другого берега озера не было видно, да что там другого берега, даже середины озера не видно было из-за тумана. Под лёгким ветерком вихрились клочья тумана, и небольшие волны набегали на песчаный берег. Угрюм разделся и потихоньку зашёл в холодную воду по дну, которое постепенно уходило вглубь, зашёл по пояс, присел пару раз и поплыл, фыркая и весело отдуваясь. Поплавал, понырял, вышел на берег, отряхнулся, потом наклонился, набрал в ладошки воды, попил и умылся. «Ух и холоднющая же! – подумал он, – но бодрит. Щас, наверное, и работа пойдёт веселе». Он быстро оделся, взметнулся в седло, спина жеребца слегка прогнулась под его тяжестью, Угрюм тронул вожжи, и конь потащил волокушу дальше.

Он не поторапливал жеребца, сидел в седле и медленно поводил головой по сторонам, отмечая про себя, где калина начала краснеть, где сухое дерево появилось, чтобы не забыть и вырубить его на дрова. Потихоньку напевая себе под нос: «Она сшила мне рубаху из крапивного мешка, чтобы тело не чесалось, и работала башка…» Выехал из леса, доехал до поселения, по пути отмечая, кто куда побежал, кто с кем лясы точит, подъехал ко двору, спешился, открыл ворота, подтащил волокушу ближе к сараю и стал носить хворост в сарай и складывать его там вдоль стены. Закончив работу, оттащил волокушу за сарай, жеребца выпряг, отвёл в конюшню, сходил к колодцу за водой, принёс два ведра, налил в колоду и пошёл в дом, решив перекусить, а потом на брюквенное поле, на прополку.

Брюквы он сажал много, а зимой выращенный урожай иногда менял на овёс для коня, на муку, крупу и мясо. Мясо он часто зарабатывал, помогая деревенским мужикам забивать скот. У него это очень ловко получалось, кулак был крепкий, сил много, стоило дать животине в лоб, и она падала чуть не замертво, оставалось только перехватить острым ножом горло, чтобы вышла кровь и готово. Солнце уже устремилось к западу, когда он вышел на поле, осмотрелся вокруг, невдалеке заметил Марфушу. Она, подставив солнечным горячим лучам свою пятую точку полола брюкву, не разгибаясь. Угрюм усмехнулся, глядя на заманчивые округлости и принялся дёргать траву. Домой он собрался, когда солнце уже спряталось за окоём. Проходя по меже, вдоль которой росла мята, нарвал веточек для чая, поискал глазами Марфушу, но её уже на поле не было и он неспеша пошёл по тропинке к своему дому.

Не дойдя до крыльца, остановился, как вкопанный, на крыльце в корзинке лежал маленький свёрток, шевелился и издавал какие-то звуки. Ему вдруг захотелось убежать и забыть о том, что видел, но тут он как будто услышал или просто мысль пронеслась в голове: «Не бойся. Подойди и возьми на руки». – Голос прозвучал так неожиданно, что Угрюм вздрогнул, быстро обернулся, ему показалось, что шёпот раздался как будто из пространства, потому что рядом он никого не увидел.

– А где его родители? – Задал вопрос и снова оглянулся, ожидая ответа или в надежде увидеть тех, кто подбросил ему попискивающий свёрток, но никого вокруг не было. Он потихоньку подкрался к крыльцу, вытянув шею, заглянул в свёрток. Родишка посмотрел на него большими ясными чёрными глазками, ему даже показалось, что он улыбнулся.      Чем больше Угрюм смотрел на ребёнка, тем больше в нём росло ощущение, что он избранный богами и теперь он не Угрюм, а отец семейства, хоть пока и небольшого. Вся его жизнь разом переменилась. Он ощутил себя большим и сильным, почувствовав ответственность за младенца. Теперь он должен исполнять урок данный богами. Угрюм осторожно взял свёрток на руки, оглянулся, не видел ли кто, и зашёл в избу, захватив корзинку. «Чё то дитёнок промок насквозь, наверное, надобно переодеть в чё-нить сухое», – подумал он. Положив свёрток на лавку, открыл укладку3, достал чистую мягкую холстину, расстелил на лавке, развернул свёрток и уставился на ребёнка. Перед ним лежала девочка с ярко-рыжими волосами завивающимися кольцами. Выпутавшись из пелёнок, девочка пыталась обеими руками схватиться за палец Угрюма, и затянуть его в рот.

– Ты голодная, маленькая? Щас поменям мокру пелёнку, и я покормлю тя. Токо вот загвоздка, чем тя кормить. Ладноть, опосля разберёмся, чем кормить, а покуда, надоть тя завернуть в сухẏ пелёнку. Щас ентот настилальник порвём пополам, а то больно уж больша пелёнка получатся. – Он легко разорвал простыню пополам и одну половину расстелил на лавке.

Девочка с интересом разглядывала Угрюма своими чёрными глазками. Он наклонился, собрался взять ребёнка на руки, но вдруг испугался, что может ей что-нибудь сломать, ведь она такая крошечная, а руки у него большие, грубые. Но что делать, никто не придёт и не поможет, да и не нужен никто, ведь это ему боги послали малышку, видно для того, чтобы ему не было так одиноко. Он снова наклонился, осторожно взял девочку на руки, переложил на сухую холстину и вдруг увидел на её правой лопатке руну, потрогал её пальцами, но девочка никак не отреагировала, только вдруг вцепилась в него своими маленькими ручками и произнесла: «Мама». Угрюм удивился, что такая малышка заговорила, запеленав девочку в холстину, он посмотрел на неё ласковым взглядом и сказал: «Не мама, а тятя». Но девочка снова повторила: «Мама».

– Ну, мама так мама, пущай, покуда, будет так, потом разберёмся, – согласился Угрюм. – А как тя зовут, малышка? Давай я буду звать тя, Неждана. Согласна? Молчишь, стало быть, согласна, ну и Слава Велесу.

Он сделал ей на лавке мягкую постельку, положил, прикрыв покрывалом, пошёл к укладке, достал чистую холстинку, оторвал от неё уголок, размочил хлеб в молоке, завернул в холстинку и, обмакнув в молоко, поднёс ко рту ребёнка. Девочка сразу открыла рот, он вложил ей импровизированную соску, и она зачмокала, когда девочка закрыла глаза и заснула, он вытащил «соску» и потихоньку на цыпочках вышел из дома.

Он не знал, что делать с ребёнком. «Ведь где-то должны быть её родители! – думал Угрюм. – Дети ниоткуда не берутся, и прийти самостоятельно она не могла. И ишшо один большой вопрос, кто ей поставил на правом плече знак и чё он обозначат? Чё всё енто значит?» Он стоял на крыльце и раздумывал к кому можно обратиться за советом, но так, чтобы слухи по деревне не побежали. Ему не хотелось девочку никому показывать, чтобы не сглазили, а чего доброго и не отобрали, ведь теперь у него появился смысл в жизни.

Он нерешительно сошёл с крыльца, вышел на улицу, осмотрелся в раздумье, и решил сходить к жрице Армине за советом. Там недалеко от капища в Священной роще у Армины стояла небольшая хижина. Она часто бывала на капище с жертвоприношениями, особенно перед покосом, перед уборкой озимых, перед праздниками. Молилась богам и просила их для всех живущих в поселении благодати и здоровья, помощи в уборке урожая и хорошей погоды, а иногда просила пролить дожди на поля, ведь достаток жителей поселения обещал и ей полные закрома. Жители делились с ней всем, что у них было в благодарность за её молитвы, обращённые к богам для защиты их семей и богатых урожаев, что избавляло жителей поселения от голодных зим. Они свято верили, что их благосостояние полностью зависит от жрицы.

Армину воспитывал её дядя по материнской линии, она не помнила ни мать, ни отца. Мать умерла сразу после родов, а отец, узнав, что у него родилась необычная дочь, сразу исчез из дома и больше никогда не появлялся.

В тот день, когда родилась Армина, утро было солнечное и ничто не предвещало беды. Мирослава лежала на ложе и кричала от боли. Повитуха с помощницей были рядом, помогая ей в родах. С самого рассвета, когда начались схватки, женщина кричала, но теперь обессиленная, в холодном поту, Мирослава лежала в постели, предоставленная заботам повитухи и её помощнице. Она чувствовала, что ей недолго осталось мучиться, и она умрёт, ей хотелось, чтобы это скорее произошло. Ребёнок родился и вдруг в горнице стало темно, как ночью. Повитуха приказала помощнице зажечь свечи. Родилась девочка, она не кричала и Мирослава решила, что дочь мертва, но повитуха её успокоила, сказав, что родишка жива. Женщина открыла глаза, в ложнице было темно, и только свечи давали немного света, чтобы хоть что-то увидеть. Повитуха была дородной пожилой женщиной, она, приняв ребёнка, искупала и держала на руках, а её помощница укрывала её пелёнками. Равнодушно посмотрев, как её дочь заворачивают в пелёнки, Мирослава попросила воды. Помощница метнулась к кувшину, налила в кружку воды и подала ей. Мирослава выпила всю воду и, вернув кружку помощнице, промолвила:

– Пошто так темно? Неужли уже ночь наступила?

– Спи! Те нельзя говорить, – ответила повитуха и, отвернувшись, вышла за дверь, унося ребёнка.

Уложив девочку в кроватку в соседней клети, повитуха вернулась в ложницу к Мирославе. Подошла к окну, посмотрела на улицу.