Валентина Панина – Дар богов (страница 1)
Валентина Панина
Дар богов
Зимний Солнцеворот – года юного ласка,
всполох новой зари сквозь метельную пыль.
Мы храним в глубине суть языческой сказки,
возвращая её в воплощённую быль.
Глава 1
Угрюм возмужал не по годам: высокий, сильный, косая сажень в плечах, хозяйственный, дом у него в порядке, поле засажено брюквой, в конюшне жеребец лоснится, запасы сена на зиму и за избой под навесом большая поленница дров. Девушки со всей округи заглядывались на него, на вечеринках и игрищах не раз бивали его ремнем, вызывая на прогулку наедине, да всё неудачно. Не бросал Угрюм ремень в круг, соглашаясь на предложение, а отдавал его любому рядом стоящему хлопцу. Была у Угрюма зазноба, да не ходила она на деревенские игрища – отец не пускал. Отрок ещё сызмальства заприметил девочку Марфу. Подростками они вместе с компанией деревенских мальчишек и девчонок бегали по грибы-ягоды в лес. Он часто показывал ей свои тайные места, где ловилась рыба, где как на подбор в бору росли белые грибы, где сплошным ковром росла и наливалась спелостью брусника. Она хранила его тайны. Часто Марфа, когда они оставались одни, угощала его вкусными пирогами. Никто не заметил, как он из угловатого мальчишки превратился в крепкого парня. Теперь они реже стали встречаться с Марфой, родители перестали её отпускать в лес с мальчишками по грибы-ягоды. На луг, где гуляла молодёжь, ей ходить было ещё рано. Казалось, что Марфа забыла Угрюма. Они взрослели и однажды, случайно столкнувшись на речке, вдруг как будто впервые увидели друг друга. Им не нужно было ничего говорить, они просто встретились взглядами, и каждый из них всё понял.
Парень всем внушал опасение из-за своей физической мощи, хотя был тихим и никогда не лез в драку. Неохватная косая сажень в плечах, густая аккуратно подрезанная борода и крупный нос над красиво очерченными губами. Русые кучерявые волосы опускались до плеч, но всегда были завязаны ремешком в хвост. Чёрные глаза под лохматыми бровями смотрели внимательно на собеседника. Он был высокого роста с тяжёлыми покатыми плечами, сильными руками и крепкими кулаками. Ему бы с его статью и здоровьем в дружину к князю идти рубежи охранять от ворога, но не было у него такой охоты к службе, в отличие от многих парубков, которые спали и видели себя героями, победившими захватчиков и взявшими богатую поживу.
Его изба стояла обособленно и была самой крайней в Семёновском конце Ладоги. Между его избой и соседней напротив была большая лужайка, на которой паслись коровы и свиньи, возле дворов у плетней курицы разгребали землю лапами в поисках червячков и кудахтали от радости, если удавалось выцарапать и склюнуть жучка или червячка. Парня в деревне прозвали Угрюмом за его недюжинную силу и молчаливость. Никто уже не помнил, что жрец в двенадцать лет, когда был праздник имянаречения деревенских мальчишек, достигших такого же возраста дал ему имя Первак, потому что он был у родителей один. После этого праздника они уже считались взрослыми и надевали портки с рубахами. Вскоре после имянаречения его отец преставился, надорвавшись на тяжёлой работе при возделывании земли под огород, а через три года и мать ушла следом за отцом. Остался Первак в пятнадцать лет один-одинёшенек, ни родни, ни сестёр, ни братьев не было у него. Здесь прошло его детство, началась цветущая счастливая юность, но продолжалась она недолго, вскоре, когда не стало его родителей, в памяти остался образ залитой солнечными лучами избушки, где он был счастлив, в которой ему предстояло теперь жить в одиночестве. Он замкнулся в своём горе, и никого в тот момент не оказалось рядом, чтобы поддержать и отогреть хлопца в трудную минуту. В первое время соседи помогали ему кто, чем может: кто хлеба даст, кто молока, кто кусочек мяса. Но это продолжалось недолго. Вскоре парень очнулся от горя, осмотрелся и, засучив рукава, взялся за дело. Надо было родительское хозяйство поддерживать в порядке. Он перестал общаться со сверстниками, редко выходил на луг, где молодёжь по вечерам собиралась водить хороводы и плясать. Ему недавно исполнилось двадцать лет, а на вид можно было дать все двадцать пять. Кому приходилось с ним общаться, оставались в недоумении, понял ли парень, что ему сказали, потому что на лице не отражалось ни единой эмоции. Но, если кто-то просил у него помощи, он никогда не отказывал, и неважно, что нужно было сделать: драку ли разнять, бревно на сруб забросить или бычку в лоб дать, чтобы тот упал в беспамятстве и не понял, что его хотят пустить на мясо. Годовалых бычков он кулаком враз с ног сносил. Изба у него была крепкая из толстых брёвен, поставленная ещё его дедом, когда его отец был маленьким. Одно окно избы смотрело на лужайку, и из него хорошо был виден закат, когда солнце приближалось к окоёму, а второе смотрело на север. Перед домом был большой двор огороженный плетнём из ивовых веток, калитка выходила на лужайку, а рядом с калиткой были сделаны большие ворота, через которые его отец привозил на волокуше сено и хворост.
Угрюм проснулся рано, ещё до восхода солнца. Сегодня он собирался съездить в лес за дровами, а потом на поле брюкву полоть. Пора было уже грибами запасаться на зиму, да ягодами. Скоро время подойдёт озимые убирать, да сено на зиму заготавливать, он зимой его менял на овёс для коня. Рожь он не сеял, а во время уборочной нанимался на работу, за которую получал оговоренную часть ржи. Дел много, разлёживаться некогда, ведь кругом один, а работы непочатый край. Он быстро вскочил, натянул портки и побежал на речку окунуться. Речка протекала недалеко, сразу за его полем. Он мигом проскочил по тропинке через поле, сбежал с высокого берега к воде и только тут заметил девушку. Это была Марфуша, дочь купца Милонеги. Чтобы не смущать её, Угрюм сел под кустом и отвернулся. Они давно не виделись, родители увозили её в Новгород к родне и Угрюм думал, что она забыла его, забыла, как он водил её по своим тайным рыбным местам, как показывал ей ягодные поляны. Он не выдержал, выглянул из-за куста и увидел, как она неторопливо выходит из воды, подняв руки, отжимает намокшую длинную косу. Через прилипшую к телу мокрую рубаху была видна туго обтянутая большая грудь с коричневыми пятачками, прикрытое водой пока оставалось лишь самое сокровенное, заставляя Угрюма задаваться вопросом: как же та роскошь выглядит при полном обнажении? Ему вдруг стало стыдно, что он подсматривает и он отвернулся. Девушка вышла из воды, и стала торопливо одеваться, поглядывая по сторонам, не идёт ли кто. Угрюм ничем не выдал себя, но девушка, пробегая мимо него, вдруг остановилась и ахнула:
– Угрюм? Ты чё здесь делашь? Подсматривашь?
– Нет, я не подсматривал, ждал, када ты накупаисся и уйдёшь.
– Эх, рожа твоя безсоромна!1 Негоже за девками подглядывать!
– Марфуша! Зря ты на меня ругаисся. Я как увидел, что ты бултыхаисся в воде, так отвернулся и сел, ожидаючи, покуда ты уйдёшь. Я здесь кажно утро купаюсь, но тебя ни разу не видел.
– Просто я нонче пораньше встала, надоть на поле идти брюкву полоть.
– У меня тожеть нонче дел полно. Щас искупаюсь да в лес поеду за дровами.
Марфуша присела, посмотрела на него, заглянула в его чёрные, как омуты, глаза. Он ухмыльнулся, и ей захотелось притронуться к его полноватым красиво очерченным губам. Она смущённо опустила глаза и поднялась. Взглянув на него ещё раз, спросила:
– А пошто тя зовут Угрюм?
– Не знаю. Може, потому что я не люблю лясы точить с кем ни попадя. Вообще-то, ежли ты помнишь, меня Перваком нарекли.
– Ну, прощевай, Первак! Вечор приходи на луг, там нонче на гулянье хлопцы из княжеской дружины придут, все девки соберутся, весело будет.
– Ты это просто так молвишь, али приглашашь?
– Хм, ну, ежли хошь, то приглашаю.
– Тада приду обязательно.
Марфуша быстро развернулась, только длинная коса взметнулась как змея в воздухе и побежала по тропинке к своему дому.
Угрюм быстро разделся, окунулся, поплавал, пару раз нырнул и вышел на берег. Туман уже опускался на речку. Деревья на другом берегу почти скрылись за белой пеленой. Он быстро оделся и побежал домой. В первую очередь выпустил коня на лужайку пастись, потом сходил в сарай собрал яйца, снесённые курами и сел завтракать. Кашу, которую он сварил вечером, разбавил молоком, взятым у соседей после вечерней дойки. Быстро поел, из кринки налил молока в кружку, выпил его одним духом и налил ещё. После завтрака вымыл посуду, вышел из избы, приткнул палкой дверь, чтобы было видно, что хозяина дома нет, и пошёл на луг за конём, привёл своего Варнака, жеребца трёхлетку во двор, запряг в волокушу и отправился в лес.
К этому времени солнце уже выглянуло из-за окоёма2 и солнечные лучи побежали по вершинам деревьев. Свет и тепло медленно сползали вниз по стволам. Не скоро ещё будет озарена цветочная поляна, не скоро над нею развеется туман и зажужжат над цветами пчёлы, спеша собрать пыльцу. Угрюм ехал по лесной дороге к месту, где накануне собрал кучу хвороста. Необыкновенная тишина окружала его, нарушаемая только пением птиц. Изредка было едва слышно шуршание листвы под пробегающими зверьками. Лес от тёплых солнечных лучей загорелся радостным, жизнеутверждающим изумрудно-зелёным цветом. Тишина и красота величаво господствовали здесь. Он ехал не спеша, любовался природой, дышал полной грудью воздухом, напоённым хвойными и цветочными запахами. Лес всегда приносил Угрюму душевный покой.