Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 4)
Он ставит стакан рядом с моей тумбочкой.
— Зеленый. Спирулина, авокадо, овсяное молоко. Ты просила «легкий».
— Спасибо, — говорю я, не глядя на него. Смузи на вкус как жидкая трава. Или как мои утренние мысли после кошмаров — горькие и полезные против воли.
Он садится на край кровати, кладет руку на мое колено — не нежно, а утверждающе. Как на ручке кресла в своем кабинете.
— Сегодня плотный день. В девять — совещание с клиентом из Казани. В два — забираем мой костюм для помолвки. И твое платье.
Он делает паузу. Та самая, перед вынесением приговора об увольнении своим сотрудникам.
— И, кстати, насчет твоего платья... — Он достал телефон, пролистал галерею и показал мне снимок. Платье из жидкого шелка цвета магнолии на тонких бретелях струилось по манекену, открывая плечи и собираясь у пола тяжелой волной. Безликое. Сдержанное. Очень дорогое. Прямо как гроб для моей индивидуальности, только из шелка.
Я молчу. Внутри все сжимается в комок. То платье, что я выбрала — с вышивкой, напоминающей полевые цветы, с открытой спиной — было крошечным актом неповиновения. Казалось, в его складках прятался шепот ветра с тех самых полей.
— Тот твой вариант с открытой спиной и цветочной вышивкой выглядит легкомысленно. Я отменил заказ. Выбрал это.
— Это… красивое, — выдыхаю я, потому что это безопасно. Самое безопасное слово в моем лексиконе.
— Оно подчеркнет твою фигуру. И покажет, что ты — моя невеста, а не офисный клерк в кардигане.
Он улыбается. Но в глазах — не нежность, а расчет. Как будто я — очередной актив в его портфолио, и мне пора продемонстрировать рост.
— Я забронировал бутик. Я знаю, что у тебя психолог сегодня в 15:00, поэтому я записал тебя после. Примерка сегодня в 17:30. Я пришлю водителя к клинике.
— Хорошо, — говорю я. Слово-капитуляция.
Потому что спорить — значит устраивать сцену. Сцены — это потеря времени и нервов. Время Марка — дорогое. А мои нервы, еще дороже.
Он целует меня в висок — быстро, как подпись в контракте.
— Умница. Я знал, что ты поймешь.
И выходит, оставив за собой запах дорогого парфюма и абсолютной уверенности в своей правоте. Запах, который должен быть афродизиаком, а пахнет тюрьмой.
13:47. Офис «NeSoft».
Я провела три презентации. Отточенные, как клинки. Говорила правильные слова, улыбалась правильной улыбкой.
Закрыла две сделки. Получила одобрение от Марка (он кивнул, когда я проходила мимо его кабинета, его высшая форма похвалы).
KPI моей команды сегодня — 127%.
Я — идеальный сотрудник. Идеальная невеста. Идеально отлаженный механизм.
Но внутри — пустота, гулкая, как пещера. Как будто я играю роль в чужом фильме, и режиссер даже не удосужился дать мне текст — только табличку с KPI и планы на день.
И я не знаю, когда начнется моя реплика. И начнется ли вообще? Может, ее и не было, той самой «реплики»? Может, Азизе была последней, кто мог говорить открыто?
15:15. Кабинет психолога.
Доктор Елена Игоревна — милая женщина лет сорока, с мягким голосом и дипломом из МИПа на стене. Она не верит в «прошлые жизни». Но свято верит в когнитивные искажения и выгорание. Для нее моя душа, мечущаяся между веками, — это просто «симптом».
— Расскажите, что Вас тревожит сегодня? — спрашивает она, поправляя очки.
Я колеблюсь. Стоит ли снова? Но молчание давит сильнее.
— Мне снова снились эти… странные сны. О кострах. О женщине, которая поет перед смертью. Я чувствую ее боль, как свою. Ее последний вздох. Запах ее горящих волос. И еще… я все чаще думаю, что живу не своей жизнью. Что помолвка — это… ошибка. Что я ношу чужое платье, говорю чужие слова, дышу чужим воздухом. И боюсь, что однажды просто перестану дышать.
Доктор кивает с сочувствием, которое, кажется, выучено по учебнику.
— Это очень распространенное состояние, Валерия. Особенно у женщин в твоем положении: высокая нагрузка, ответственность, давление со стороны партнера… Ты перегружена. Твой мозг ищет выход через яркие, архетипические символы — костры, смерть, прошлое. Это классическая метафора внутреннего выгорания. Ваше подсознание кричит о том, что ему тесно.
Она делает паузу, смотрит на меня с мягким, но непоколебимым профессионализмом.
— Я бы порекомендовала сходить к психиатру. Наши беседы, последнее время, не дают достаточного облегчения. Вам стоит рассмотреть альтернативные варианты, например, антидепрессанты. Не как «лекарство от колдовской силы», — она улыбается, думая, что это милая шутка, — а как поддержка для перегруженной нервной системы.
— Я совсем поехавшая, Елена Игоревна? — говорю я вслух тихо, и голос мой звучит хрупко, как старинное стекло.
— Конечно, нет, Валерия, — мягко отвечает она. — Но Вы — очень чувствительная. А в этом мире чувствительность, увы, часто путают с болезнью. Таблетки просто помогут Вашей нервной системе меньше «шуметь».
Я киваю. Потому что это проще, чем объяснять, что это не «шум». Это шепот. Шепот из другого времени, и с каждым днем он становится все громче.
16:15. Улица.
Lixiang с личным водителем ждал меня у входа.
На телефоне — сообщение от Марка:
«Лера, как встреча с психологом? Надеюсь, ты не забыла про примерку? Там будет фотограф из «Cosmo», сделает пару снимков для статьи. Не забывай улыбаться. Все должны видеть мою невесту счастливой, а не измученной после рабочего дня или страдающей от депрессии.»
Я смотрю на свое отражение в тонированном стекле машины.
Черное пальто. Бордовая помада. Ни одного намека на ту свободную девочку, что босиком бегала по росе и слушала реку. Ни одного следа от ведьмы, что горела за свою правду в 17 веке. Но в глазах — тень. Та самая, что не дает мне забыть:
Глава 4. Уроки земли и ветра.
Олдвуд. 5 ноября 1635 год.
Мне девять лет.
И по странному счету тети Аглаи я уже почти взрослая.
— Детство — роскошь, которую наши души не могут себе позволить, дитя, — говорит она. — Чем раньше ты научишься носить свою силу, тем дольше проживешь в этом мире. Но иногда, в редкие тихие мгновения, я позволяю себе быть просто девочкой.
Наш дом в Олдвуде — не дом, а целый мир, спрятанный от чужих глаз. Он похож на большое, приземистое животное, прилегшее отдохнуть в чаще, обросшее мхом, плющом и жимолостью. Из трубы почти всегда идет дым — не от страха, а от сушащихся трав, варящихся отваров и вечно тлеющих в очаге углей.
Здесь пахнет не бедностью и страхом, как в Сент-Эдмундсбери, а могуществом: землей, кореньями, дымом и чем-то неуловимо живым, что щекочет ноздри — самой магией.
Иногда по ночам я все еще плачу.
Мне снится мама — ее теплые руки, запах хлеба из нашей печи, ее тихий смех над моими глупыми шутками. Я просыпаюсь с ее именем на губах и долго лежу, глядя в потолок, пока сердце не перестанет ныть.
Я скучаю по бабушке — по ее голосу, который объяснял мне язык ветра, по ее ладони, что гладила мои волосы, когда я боялась грозы.
Но здесь, среди этих женщин, тоска становится не такой острой. Она похожа на старый шрам — не болит, но напоминает о себе в непогоду.
Мейв, Элоди и Сигрид стали мне сестрами. Настоящими. Мы не связаны кровью, но связаны чем-то более крепким — общим знанием, общим страхом и общей силой, что прячется в наших жилах.
С Мейв, высокой и молчаливой, мы ходим в лес за грибами. Она учит меня не просто отличать съедобный от ядовитого, а слушать, о чем шепчется грибница под землей.
— Земля помнит все, — говорит она. — Каждую каплю крови, каждую слезу. И если попросить вежливо, она поделится с тобой своим знанием.
Элоди, рыжая и стремительная, научила меня понимать зверей. Не говорить с ними — а чувствовать.
— Вот белка на сосне тревожно цокает — она не просто кричит, она предупреждает лес о приближении рыси.
— А вот мышь под полом бежит не просто так, а потому что чует, как остывает земля, и спешит к своим.
— Все живое связано одной нитью, Азизе, — говорит Элоди, и ее зеленые глаза сверкают. — Ты лишь должна найти свой узелок на этой нити.