Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 3)

Кровь растекалась по пыли темно-алым пятном, которое становилось все больше.

Его мать, вся в дорогом платье, заливалась слезами, а мужчины суетились, боялись даже прикоснуться.

Я не думала.

Руки сами потянулись к его ноге.

И в тот миг, прежде чем боль и страх накрыли меня, я почувствовала что-то еще — странное тепло, которое побежало от моих пальцев вглубь, будто я нашла что-то потерянное и очень важное, хотя и не знала что.

Едва пальцы коснулись липкой от крови кожи — в голове у меня что-то громко стукнуло.

Мне показалось, что это моя нога сломана.

Я почувствовала, как эти белые осколки впиваются в меня.

А еще, я почувствовала его страх — не просто детский испуг, а что-то острее, и сквозь него — его гордость, такую же острую, как обломок кости.

Меня бросило в жар.

— Отойди, дитя! Не мешай! — кто-то грубо отталкивает меня.

Но я вырываюсь.

Снова прижимаю ладони к его ране и нашептываю.

Не молитву, как бабушка в церкви.

А те странные, убаюкивающие звуки, которым меня научил шепот реки.

Я просила его ногу стать целой, чтобы боль ушла, чтобы кровь перестала течь.

Я шептала, глядя на его бледное, искаженное болью лицо, и мне вдруг так сильно захотелось, чтобы он выжил. Просто потому, что он должен жить.

И случилось необъяснимое.

Кровь перестала сочиться.

Мальчик перестал кричать.

Его дыхание стало ровным и глубоким, будто он уснул.

А на моих ладонях остались красные следы — не кровь, а будто сама боль обожгла мне кожу, смешавшись с тем странным теплом.

Вокруг все замолчали.

Сначала на меня смотрели с облегчением, но потом их взгляды стали тяжелыми и колючими.

Испуг сменился недоверием, а потом — страхом.

Они смотрели на меня не как на ребенка, который помог, а как на нечто чужое и непонятное.

В их глазах я прочитала один вопрос: «Что это за чертовщина?»

Матушка, бледная как полотно, схватила меня за руку и увела домой. Она не плакала, не ругала, просто двигалась как тень. Накормила меня и уложила в постель, а сама села у печи и замерла, уставившись в одну точку.

Я не могла уснуть и пролежала, глядя в потолок, пока за окном не стемнело окончательно. Сквозь дремоту мне почудились приглушенные голоса у нашего порога. Я прислушалась. Это были голоса матушки и еще одной женщины — низкий, твердый, знакомый до мурашек. Голос тетки Аглаи.

— Она же просто видящая, — с надрывом говорила матушка. — Как она смогла исцелить того мальчишку? Откуда у нее такая сила?

— Возможно, он и есть ее якорь, часть ее хаоса, — спокойно ответила Аглая.

— Сын судьи? — матушка чуть не закричала, но тут же понизила голос до шепота. — Ты вообще понимаешь, что это значит? Они сожгут ее, как только он очнется и начнет говорить!

— Мы ничего не знаем наверняка. Она всегда пробуждается в воде. Может, это просто совпадение, что кровь остановилась. Может быть, это не она помогла мальчику...

— Как бы там ни было, они начнут искать ее по деревне с рассветом. Мы должны ее спрятать. До восхода солнца.

— Хорошо, я соберу ее вещи. Мы доберемся до Вас сами.

На рассвете меня разбудили.

— Одевайся тепло, — сказала матушка, и голос ее был чужим и простуженным. Она не смотрела на меня.

Но по ее глазам я все поняла. Тот разговор ночью был страшнее любых криков.

Матушка, у которой не было моего дара, каким-то другим чутьем знала: если я останусь здесь, со мной случится то, о чем они шептались.

Мы шли темными лесными тропами, обходя деревню стороной.

Матушка так крепко сжимала мою руку, что мне стало больно, будто она боялась, что я растворюсь в утреннем воздухе.

Я молчала и думала о мальчике с бледным лицом. О том странном тепле, что осталось на моих ладонях. И о страшном слове «Хаос», которое я услышала впервые.

Тетка Аглая ждала нас на пороге своего дома на отшибе другой деревни, низкого, приземистого, с крышей, поросшей мхом.

Она посмотрела на меня своими глазами цвета зимнего ночного неба, и в них не было вопроса — лишь тяжелое знание.

— Испугалась? — спросила она у матушки, не здороваясь.

— Не за себя, — тихо ответила мать. — За нее. Спаси ее, сестра. Научи, как выживать в этом мире.

Больше они не сказали ни слова.

Матушка, не в силах вынести прощания, лишь судорожно сжала мое плечо, развернулась и быстро зашагала прочь.

Я осталась стоять на пороге, восьмилетняя, с руками, которые все еще горели, и с сердцем, полным обрывков ночного шепота: «видящая», «хаос», «якорь».

Тетка Аглая положила свою твердую, узловатую ладонь мне на голову.

— Войди, дитя, — сказала она. — Сказки кончились. Начинается твое настоящее детство.

И дверь захлопнулась. Отделив меня от всего, что я знала.

Впереди были пять лет учения — не в школе, а в тишине, в боли, в силе.

В обществе таких же, как я: последних ведьм Олдвуда.

Глава 3. Ростов на дону. Наши дни.

31 октября 2025 года. 7:03 утра.

Звук будильника я уже заглушила.

Но этот сон снова не отпускает. Он вцепился в меня когтями, оставив на коже мурашки.

В ушах все еще звенит та самая песня — та, что пела ведьма в огне. Мелодия, от которой сжимается живот и хочется плакать от тоски по чужой, давно отгоревшей жизни.

А в горле — привкус дыма и лаванды. Противный, навязчивый, как правда, которую не выскажешь.

Я лежу, глядя в потолок, и думаю: «Если бы я могла остаться там, даже в агонии — я бы осталась. Потому что в той жизни я хотя бы чувствовала. А здесь я просто функционирую». Но дверь открывается без стука. Мои личные «Сент-Эдмундсбери» заканчиваются ровно в 7:03.

— Доброе утро, Лера, — говорит Марк, входя с двумя стаканами смузи в руках. Символично. Два стакана. Один для него, один для той, кем я должна быть.

Он всегда знает, когда я просыпаюсь. Не потому что чувствует мое беспокойство сквозь стену. А потому что, в моей квартире, во всех помещениях стоят камеры с ИИ-аналитикой сна, для тестирования работы той самой аналитики. Как символично.

Марк — идеален. Слишком идеален, чтобы быть живым. Как манекен из бутика роскоши. Рост под два метра, плечи, будто выточенные для костюмов от Tom Ford, лицо с четкими скулами и взглядом, который не спрашивает — а знает точно что и когда я должна сделать, в какое время и где должна быть, и главное, в чем я буду одета. Особенно в чем.

Сегодня на нем белоснежная рубашка, без единой складки, темно-синие брюки и лоферы, которые, кажется, никогда не касались земли. Возможно, он парит в сантиметре от пола, и я просто этого не заметила. Даже волосы лежат так, будто их уложил не фен, а воля к порядку. Его собственная.