Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 2)
Я пела.
Тихо, почти беззвучно, только для него. Строчки той самой песни, что пела Аэлия в начале времен, взывая к нашей сути:
Синее пламя погасло.
И тогда пришел настоящий огонь.
Он впился в мою кожу, взбираясь по ногам, разрывая плоть. Я закричала — не от боли, а от того, что больше не видела его лица, скрытого за слезами и дымом.
Последним, что я почувствовала перед тем, как мир распался на искры и пепел, был не жар костра. А тихое, непоколебимое тепло в груди — тепло, которое ни один огонь не в силах уничтожить.
Потом — вспышка.
Не тьма.
А ослепительный, беззвучный свет, разрывающий ткань времени.
Ростов-на-Дону. 29 октября 2025 года. 6:17 утра.
Будильник орет. Не поет. Не шепчет. Орет — как будто требует выкуп за мою жизнь.
Я резко сажусь, хватаясь за горло. В нем — ком, будто я только что глотала дым. Сердце колотится так, будто пытается вырваться из груди и убежать куда-то туда, где еще пахнет лавандой и горит костер.
Но вокруг — не площадь Сент-Эдмундсбери. А моя двухкомнатная квартира в новостройке на Левенцовке. Та самая, что я купила в ипотеку, и за которую я платила первые пять лет своей карьеры. Стены — серо-голубого цвета, как море перед штормом. Книжные полки до потолка, забитые не только профессиональной литературой, но и потрепанными корешками любимых романов. Над диваном — абстрактная картина, которую я купила на выставке никому не известной художницы, потому что в ее мазках увидела бурю. На кухонном подоконнике — герань, упрямо цветущая вопреки ростовской экологии. Пахнет не дорогим парфюмом, а свежесваренным кофе из капсульной кофеварки и моим шампунем с запахом ванили.
Я смотрю в зеркало. Под глазами — тени, как будто я всю ночь бежала от палача. На шее — ничего. Ни кулона, ни красной нити. Только цепочка от «Тиффани», подарок Марка на помолвку.
Но кто же я?
Я Лера. Мне 31.
Бизнес партнер IT-компании «NeSoft».
KPI моей команды— 120%.
Мой жених — Марк, генеральный директор этой же компании. Он любит цифры так же, как я люблю стабильность.
Наш брак — не роман, а стратегический альянс. Два человека, которые ценят время, деньги и отсутствие драмы.
Я не верю в магию.
Не верю в ведьм.
Не верю в пророков, маятники, «энергетику мест» и «духовные блоки».
Когда в голове шепчет ветер — это не подсказка Вселенной, а тревожное расстройство.
Когда сердце сжимается при виде чужой боли — это эмпатия, а не дар.
Когда снятся костры и женщина в пламени — это остаточные явления после просмотра «Битвы экстрасенсов», в ожидании, пока Марк закончит очередной созвон с инвесторами.
Да, иногда я ловлю себя на мысли, что чувствую слишком много.
Иногда, я просыпаюсь от собственного крика, потому что во сне слышала, как плачет ребенок за три улицы от нашего дома.
Иногда, я знаю, кто сейчас звонит, еще до того, как перевернула телефон.
Но я подавляю это.
Потому что в этом мире чувствительность — слабость. А слабость — не вписывается в резюме.
Потому что в этом мире не существует магии.
Зато существует биполярное расстройство. В резюме, конечно, оно тоже не вписывается, но зато отлично вписывается в мед карту психиатра.
Вот только мое расстройство не совсем стандартное – у него есть имя.
Мое расстройство зовут Азизе.
Глава 2. Годы, когда я училась дышать.
Азизе. 7 лет.
Сент-Эдмундсбери. 1633–1634 годы.
Когда бабушка умерла, время сломалось. Оно текло не по часам — песочные часы стояли на полке, в них застряла пыль, — а по-другому. По тому, как длинно тянется тень от печки по полу. По тому, как ветер завывает в щели одну и ту же песню — бабушкину колыбельную.
Мне было семь. Бабушка уснула и не проснулась в ту ночь, когда луна заглядывала в наше окошко круглым-круглым лицом. Ее закопали под большим дубом, там, где она учила меня слушать, как дерево растет, прижав ухо к коре. Я сидела на могиле одна. Земля была холодная и колючая, будто в нее подмешали иголки от елки. Ветер шумел в голых ветках, а большая черная птица кричала так громко, словно плакала. Пахло мокрой землей, мертвыми листьями и… пустотой. Такой тихой, что в ушах звенело.
Я долго не выходила из избы. Сидела у огня и смотрела, как танцуют язычки пламени. Мама ходила тихая, и от нее пахло слезами. В доме было так тихо, что стало страшно. Бабушка всегда что-то напевала, или шептала с травами, или смеялась. А теперь тишина давила, как тяжелое одеяло. И по ночам было холодно и пусто, потому что не слышно было бабушкиного ровного дыхания.
Меня будто что-то позвало. Сначала я не понимала что. Просто стало так тесно в нашей горнице, что сердце заколотилось, и я побежала. Побежала к реке — в то единственное место, где мы с бабушкой всегда были вдвоем.
Туман ползал по земле и хватал меня за подол платья мокрыми лапками. На берегу, скользком от мха, со мной случилось чудо.
Я опустила руку в воду. Она была ледяная, кусачая. И вдруг… я почувствовала, как река стучит. Не я стучусь сердцем, а она. Большое, мокрое сердце реки билось у меня в ладони. Оно было грустное от сломанной ветки, которая в него упала, и немножко веселое — наверное, думало о весне.
Я отдернула руку и заплакала. Мне было не страшно. Мне стало безопасно... как дома. Это был тот же стук, что и у бабушки в груди, когда я засыпала у нее на руках.
С тех пор я стала ходить к реке каждый день. Сначала просто сидела на камне, который был гладкий, как щека. Потом трогала воду рукой, а потом и лбом. Говорила с ней. Шептала, что мне одиноко, что я боюсь, что наша кровать теперь большая и холодная.
А река отвечала. Не словами.
— Если рыбка плеснется — значит, «не бойся».
— Если вода крутится у камня — значит, «подожди немножко».
— Если она тихо-тихо журчит — значит, «я с тобой».
Потом я научилась разговаривать с деревьями, просто прикладывая к ним ладошки. Дуб был твердый и терпеливый, как старый солдат. Ива — ласковая, ее ветви гладили меня по волосам. А береза была чистая-чистая, даже в грязи, будто в белом платье.
Зимой я смотрела на звезды. Лежала в сугробе, завернувшись в бабушкин грубый, но теплый шерстяной плащ, и смотрела вверх. Одна звезда, самая яркая, подмигивала мне. Бабушка говорила, что это глаз наших предков. Я просила у нее совета, а мороз потом щипал мне губы за разговоры.
Иногда бабушка приходила ко мне во сне. Она была теплая и пахла солнцем и сушеными яблоками. А иногда ответ приносила красногрудая птичка, что садилась на обледеневший прутик.
Весной я пошла собирать травы. Я не знала, какие от чего. Я просто подходила к каждому кустику и тихонько спрашивала: «Можно?» И ждала. Если в животе становилось тепло и спокойно — значит, «да». Я тогда кланялась и брала немного. А если нет — оставляла на земле красивую шишку или ягодку.
Я ни от кого не прятала свой дар. Я даже не знала, что это дар. Это было просто частью меня, как мои веснушки или как умение смеяться. Я слышала, как земля вздыхает, когда по ней едет телега. Я знала, что реке больно, когда в нее кидают грязь. Я видела, как звезды спускаются ночью, чтобы укрыть детей одеялом из лунного света. Я чувствовала, когда кому-то было грустно, и мне тоже становилось грустно. Но я не боялась. Это было как дождик или как солнце — просто шло и шло ко мне.
Мне только исполнилось восемь.
Лето стояло знойное. Воздух над полями колыхался от жары, будто дрожал.
Я играла у околицы с деревянной куклой, которую вырезал мне отец — у нее были грубые черты лица и волосы из конского хвоста.
Вдруг — отчаянные крики.
Это был сын судьи, мальчик с важным именем, которое я всегда забывала. Он упал с высокой телеги. Тяжелое колесо проехало ему по ноге.
Я подбежала.
Люди уже столпились вокруг, но в их движениях была не просто суета, а какой-то испуганный трепет. Из его ноги торчало что-то белое и острое, похожее на мокрую щепку.