Валентина Мурнова – Песнь Первого Хаоса (страница 1)

Песнь Первого Хаоса

Глава 1. Англия. Сент-Эндмундсбери.

29 октября 1646 г.

Я знала, что стану пеплом.

Не с сегодняшнего утра. Не с прошлой ночи, полной тревожных снов, где я бежала по лесу, а за мной гнались тени с лицами соседей.

Я знала это с тех пор, как бабушка, умирая, сжала мою руку своей высохшей, горячей ладонью и прошептала:

«Ты была первой, и будешь последней. Но не последней навсегда».

Мне было семь.

Я не понимала ее слов.

Я лишь чувствовала, как по щекам текут слезы, и видела, как тускнеют ее глаза — цвета спелой ежевики.

В комнате пахло сушеной лавандой, мазями и тишиной, которая бывает только перед вечным сном.

Она умерла, унося с собой шепот звезд и тайные знания наших кровей.

И ее слова ушли вглубь, как семя в холодную землю, чтобы прорасти позже.

Способности стали проявляться сразу после ее смерти. Сначала — испуганно, обрывками.

Я могла прикоснуться к больной овце — и почувствовать ее боль жгучей иглой в собственном боку.

Ветер начинал нашептывать мне не просто слова, а целые истории о людях, которых я никогда не видела.

А однажды, прикоснувшись к старому дубу на опушке, я ощутила на языке соленую пыль будущего — тот самый пепел, что сейчас застилает мне горло.

Но все изменилось после встречи с ним.

Я видела все пути. Все реки, что текут из источника нашего проклятия.

Не один.

Не «возможно так».

Все.

В одном мы бежали с Теоном. И через несколько месяцев он умирал у меня на руках, его тело разрывало изнутри древним заклятьем.

В другом: Охота на ведьм, не лишившись своей главной цели, обрушивалась с удесятеренной яростью на других. Их бы жгли, топили, ломали на дыбе. Моих детей.

И только в одном, этом, где я стояла, привязанная к смоляному столбу, был шанс. Шанс, что моя громкая, добровольная жертва, мое признание в том, что я — источник и корень всего, заставит охотников поверить: главное зло уничтожено. Что остальные — просто бледные тени, не стоящие внимания. Я должна была отвлечь огонь на себя. Принять его всю боль, чтобы дать им, моим детям, время. Время спрятаться, время выжить, время дождаться того дня, когда мир станет иным.

Поэтому я шла сюда сама, как идет мать, приносящая себя в жертву за своих детей — с тяжелым, но твердым сердцем.

Меня вели по грязи площади. Веревки впивались в запястья, и я чувствовала каждое грубое волокно, каждый узел. Но это была не боль пленницы. Это было последнее, острое ощущение плоти, которую я добровольно отдавала огню.

Дождь моросил, и каждая капля на моем лице была как поцелуй прощания от этого мира. Я подняла лицо к небу, впитывая его влажную прохладу.

Вокруг — море лиц. Искаженных страхом, злобой, любопытством. Они не видели во мне Азизе, знавшую секреты целебных трав. Они видели монстра, которого можно уничтожить. И я прощала их. Как можно винить слепца за то, что он не видит солнца? Они просто не ведают, что магия — это не власть. Это любовь к жизни настолько полная, что ты обретаешь силу умереть за нее.

Потом я увидела ее.

Мать.

Стоит у края толпы, вжавшись в толчею, будто стараясь стать невидимой.

Ее пальцы, побелевшие от напряжения, сжимают ивовую трость — ту самую, что вырезал мне отец перед смертью.

Я до сих пор помню запах свежей древесины и шершавость коры под его пальцами.

Ее плечи мелко дрожат, а губы, обветренные и потрескавшиеся, шепчут не «Отче наш», а старую, как сами холмы, молитву:

«Пусть земля примет тебя мягко, дитя мое. Пусть звезды укажут путь обратно».

А потом... я вижу его.

Теон.

Он стоит в толпе, замерший, как призрак, закутанный в серый плащ, пепельного цвета. Он пытается стереться с этого мира, не дышать одним воздухом со мной. Его руки в перчатках — он даже не позволяет себе коснуться ветра, что треплет мои волосы.

Но глаза…

Боги, его глаза.

В них — не только ужас перед костром. В них — ужас перед собственным отражением. В них читалась вселенная отчаяния. Он смотрел на меня, и я чувствовала его мысли, как будто они были моими собственными.

— Ты не дала мне выбрать, — его мысль обожгла меня. — Ты решила за нас двоих. Помнишь, ты говорила: мы — одна душа в двух телах? Так вот, сейчас ты отрываешь половину себя и бросаешь в огонь. А мне оставляешь догорать здесь, в одиночестве. Ты не имела права, Азизе. Не имела права решать за нас двоих.

— Другого выхода не было, Теон, — послала я ему в ответ, вкладывая в мысль всю свою нежность и прощание. — Этот путь был единственным, где ты останешься жив, где они остаются живы. Где мы получаем шанс разрушить проклятие. Я выбираю не смерть. Я выбираю наше будущее. Наши пути разошлись здесь. Но однажды они сойдутся снова.

Я видела, как он вздрогнул, услышав мои мысли. Его пальцы сжались, и он сделал шаг вперед, но люди вокруг не дали ему пройти. Судьба, которую я выбрала, уже смыкалась вокруг нас.

Палач подошел. Его факел плясал в дождевом мареве. В его взгляде — ни ненависти, ни сочувствия, лишь скучная рутина.

— Ведьма! — его голос прозвучал хрипло. — Какими будут твои последние слова?

Я сделала глубокий вдох, наполняя легкие влажным воздухом, запахом страха и земли. Я говорила не для него. Я говорила для Теона. Для всех моих детей, чьи души трепетали в этом мире.

— Я — Азизе! — мой голос прозвучал чисто и громко, заглушая шепот толпы. — Я дитя ветра, порожденная рекой и шумом в горах. Перевоплощение Аэлии, дитя хаоса и настоящей, и самой чистой любви. Я ухожу ради своих детей! Чтобы их дыхание смешивалось с ветром, а смех был слышен звездам. Вы можете сжечь мое тело, но вы не убьете семя, что я в них посеяла. Однажды оно прорастет — и любовь окажется сильнее вашего страха. Я прощаю вас и отпускаю вашу ненависть с любовью.

Палач наклонился, и его факел с шипящим выдохом коснулся хвороста у моих ног.

Я глубоко вдохнула, ловя последние запахи этого мира.

Пахло мокрой землей, гнилой соломой, потом страха…

И вдруг — лавандой.

Резкой, сладкой, невыносимо живой.

Кто-то бросил веточку в костер.

Может, мать. Может, сама душа земли послала мне утешение.

Пламя вспыхнуло, взметнулось вверх, готовое пожрать меня.

Но в тот же миг что-то внутри меня — там, где жила моя песнь, моя сила, моя любовь к нему — отозвалось. И тело мое окутало синее пламя.

Оно не жгло. Оно защищало.

Я видела, как обычный огонь отступает, не в силах пробиться сквозь эту древнюю, первозданную мощь. Глаза толпы расширились от ужаса — они видели подтверждение тому, что считали правдой: ведьма действительно отмечена дьяволом.

Но я знала правду. Это была не тьма. Это был свет из того мира, где мы когда-то были единым целым. Где не было охотников, костров и страха.

Я подняла глаза и нашла его в толпе. Теон стоял, вцепившись в плечи стоящих впереди, его лицо было белым как снег.

— Теон! — крикнула я, и мой голос разнесся над площадью, заглушая треск огня. — Ты мой якорь! Пока твои руки помнят мои прикосновения, пока ты носишь эту боль в груди, я не исчезну в пустоту!

Он рванулся вперед, но толпа держала его, не пуская.

— Ищи меня в разломе между жизнью и смертью! — продолжала я, чувствуя, как синее пламя начинает угасать, отдавая последние силы моей песне. — Через сто, через триста лет! Не дай мне утонуть в той реке. Ты вспомнишь меня по этому взгляду! Ты найдешь меня в любой из жизней!