Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 8)

Его ухмылка становится шире, почти наглой, но без злого умысла — просто молодой парень, который почувствовал задор. Глаза загораются азартом, он даже чуть выпрямляется, будто стараясь казаться выше и солиднее. Взгляд скользит по мне уже не просто с любопытством — с интересом, с расчётом.

Видно, как он уже строит планы: то ли пошутит удачно, то ли поможет с чем-то тяжёлым, то ли просто будет крутиться рядом в надежде на внимание. Ему явно хочется понравиться, и эта мысль так и светится на его лице — наивно, настойчиво и даже немного забавно. Он похоже представляет, как мы «часто встречаемся», и явно не только по рабочим вопросам.

— Обычно девушки, попадая сюда, сначала умиляются жеребятам, потом фотографируют себя в шляпе, а потом бегут кататься. Вы в какой стадии?

— В стадии работы, — сухо отрезаю я, хотя внутри подмывает съязвить насчёт жеребят и шляпы.

— Работа — это скучно, — Марк лениво оглаживает рукой шею Сае, которая довольно жмурится. — А катание на лошадях лечит от всех забот. Я могу устроить экскурсию… лично.

У меня внутри сразу вспыхивает ироничная табличка: «Осторожно, конюх-флиртолог. Специализация: кобылицы и туристки».

— Я уже пообещала Сае, что покатаемся вместе, — напоминаю я и бросаю взгляд на девочку. Малышка тут же кивает, будто подтверждает наш заговор, а Марк усмехается:

— Что ж, тогда мне остаётся только подобрать вам самых послушных лошадей. Или, может, самых строптивых? Чтобы проверить вашу выносливость?

— Проверку выносливости я обычно устраиваю не на конюшнях, — парирую я, чувствуя, как уголок губ предательски дёргается вверх. Марк смеётся, явно довольный.

— Ну, тогда посмотрим, кто кого проверит, Наташа.

Я всё ещё держу улыбку, ту самую, вежливо-ироничную, которой обычно отбиваюсь от слишком настойчивых ухажёров, и поворачиваю голову, чтобы сменить тему или просто вдохнуть воздух, свободный от Марковой самоуверенности. Но вместо воздуха ловлю взгляд Эрлана.

Он стоит совсем близко, словно вырос из земли — руки в карманах, плечи чуть напряжены, а лицо… Да уж. Это не выражение человека, которому только что рассказали анекдот. Это что-то из разряда: «ещё слово — и кто-то полетит лицом в сено».

Меня будто обливают ледяной водой. Тело цепенеет, как у школьницы, пойманной директором за сигаретой за углом. И при этом часть меня, самая ехидная, шепчет: «Ну вот, Наташа, первый рабочий день, а ты уже успела испортить настроение шефу. Красотка».

Эрлан смотрит так, будто лично видел, как меня только что глазами раздевал Марк. В его взгляде ни тени улыбки, ни намёка на снисходительность. Сая, между прочим, даже ухом не ведёт — болтается у Марка на руке и что-то щебечет, будто всё вокруг мирно и невинно.

А у меня в груди два противоположных чувства: раздражение от того, что вообще-то не делала ничего предосудительного, и дурацкое волнение оттого, что именно он застал меня в этот момент.

Ироничная мысль сама просится: «Прекрасно. В моём рабочем контракте явно был пункт: “Вызывать ревность начальника уже в первый день”. Жаль, не прочитала мелкий шрифт».

— Папа! — визжит Сая и так вертится на руках Марка, что тот в панике спускает её на землю. Малышка пулей летит к Эрлану, словно торпеда на самонаведении.

Эрлан, с лицом, мрачнее грозовой тучи, поднимает дочку на руки. Кому он собирается подарить это выражение — мне или бедолаге-конюху — непонятно. Но я уже нутром чувствую: сейчас достанется всем.

— Она обещала покататься! — Сая предательски тычет в меня пальцем, как прокурор на заседании суда.

Спасибо, Сая. Не ожидала, что ты так быстро определишь меня в разряд обвиняемых. Я внезапно понимаю: эта информация мне совсем не на пользу. Если бы Эрлан мог темнеть лицом ещё сильнее, он бы точно ушёл в абсолютную черноту, как ночное небо без луны.

Он шагает ко мне, и я, как последняя дурочка, продолжаю улыбаться. Почти искренне. Почти. Хотя внутри всё дрожит, как студень. Стоит так близко, что я ощущаю его присутствие каждой волосинкой на теле. Карие глаза сужаются, губы шевелятся, грудная клетка подрагивает. Если бы он был котом — уже бы зашипел и когти показал.

— Вы слишком многое себе позволяете для человека, который только вчера приехал, — произносит он тихо, но так, что мороз по коже.

Я замираю, удивленно поднимаю брови. Сердце колотится, как сумасшедшее, а язык будто приклеился к нёбу. В голову как назло не приходит ни одной язвительной фразочки в его адрес. Только одна ехидная мысль: «Ну вот, Наташа, первый рабочий день, и ты уже на минном поле. Причём без сапёра и с завязанными глазами».

— Простите, — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти дружелюбно. — Не хотела… шипеть… раздражать…

Он громко цокает языком, оценивает меня этим своим острым взглядом, будто взвешивает: куснуть сразу или подержать для развлечения. И я ясно понимаю: мой сегодняшний день зависит исключительно от его капризного настроения. Сая в это время улыбается так широко, будто наблюдает за цирковым номером. Только я — не акробат, а жертва с комедийным уклоном.

Глубоко вдыхаю и думаю: «Хочется задержаться здесь надолго, а не вылететь, как пробка из шампанского. Значит, пора уточнить для себя местные правила игры. Где безопасная тропинка, а где всё заминировано. И главное — как не наступить на хвост этому хмурому коту, который точно умеет царапаться». Эрлан чуть склоняет голову и неожиданно произносит тихо, почти насмешливо:

— Интересно будет посмотреть, как вы собираетесь здесь задержаться.

Улыбка сама собой сходит с моего лица. Отлично. Оказывается, я не только «слишком многое себе позволяю», но и ещё должна доказать своё право на существование в этих стенах. Я даже не думаю прежде, чем ляпнуть:

— Ну, как минимум, могу завести друзей среди конюхов. Хоть кто-то тут улыбается.

Мой голос звучит слишком сладко-сладко, прямо сахарной патокой. В ту же секунду Эрлан будто застывает. Его глаза чернеют, скулы ходят, словно он перемалывает камни зубами. Он молчит, но руку, на которой сидит Сая, сжимает так сильно, что малышка ойкает и смотрит на него удивлённо. Тут же он ослабляет хватку, но я успеваю уловить — это был не жест по отношению к дочери, это был выплеск ярости, адресованный мне. Просто удобнее спрятать его в этом движении. Его молчание такое громкое, выразительное, я абсолютно уверена: будь мы сейчас одни, меня бы уже культурно выставили за ворота с чемоданом в руках и билетом в один конец.

Я выдерживаю эту бурю, не моргая, не опуская глаз, хотя сердце колотится так, что готово пробить грудную клетку. Смотрю прямо перед собой — на его пыльные ботинки с острым носом. И мысленно думаю: «Ну вот, Наташа, поздравляю. Ты официально первая женщина, которая умудрилась довести Эрлана до сдержанного припадка ярости за короткий промежуток времени знакомства. На базе наверняка даже доску почёта для таких предусмотрели». И в этот момент Сая звонко встревает, совершенно не в тему:

— Папа, а мы же покатаемся с Наташей на лошадях? Правда-правда?

Её тон такой восторженный, что меня невольно пробивает на смешок. Эрлан будто спотыкается на ровном месте: гнев в его глазах вспыхивает, но в ту же секунду тухнет. Он переводит взгляд на дочь, глубоко вздыхает и, не отвечая мне, тихо произносит:

— Посмотрим.

Я стою, как будто меня только что катком переехали. Эрлан уходит, широкая спина напряжена так, будто он сдерживает себя из последних сил. Сая перед его уходом соскальзывает с его руки и снова оказывается рядом со мной, хватает за пальцы и смотрит снизу вверх сияющими глазами. У неё радость, а у меня внутри ощущение, что я прошла через допрос с пристрастием и каким-то чудом вышла на свободу. Условно-досрочно.

Сердце всё ещё колотится так, что отдается в горле. Я улыбаюсь, чтобы Сая ничего не заметила, хотя во рту сухо, как будто я съела полведра песка. В голове крутится одна мысль: Наташа, ну вот тебе и первый рабочий день. Ни кофе, ни спокойного старта, а сразу приговор — ходить по минному полю босиком.

— Мы обязательно покатаемся, да? — она тянет меня за руку, и я киваю.

Внутри у меня тихая паника. Я только что увидела, как этот мужчина умеет злиться. В его взгляде было столько гнева, что если бы мы остались наедине, он бы точно выставил меня прочь со своей базы и выдал волчий билет без права оправдаться. И всё же странным образом я не отвожу от него глаз, пока он уходит. Смотрю на широкие плечи, обтянутые джинсами бедра, и думаю, что этот человек держит в руках не только свою базу, но и меня. По крайней мере, мою судьбу на этой базе.

А Сая уже строит планы на прогулку, болтает, дергает меня за руку, и я понимаю: теперь она ко мне прилипла намертво. В её глазах я союзник, подруга и, кажется, спасение от скуки. Вот только кто спасет меня от её отца?

7

Меня не выставили за ворота базы. Даже билет обратно не купили, чемодан собирать не велели. Можно было бы подумать, что это хороший знак. Но на деле оказалось — так себе подарок судьбы. Уже на следующий день у меня не было ни минуты, чтобы хоть как-то вдохнуть, не говоря уж о том, чтобы заняться чем-то посторонним. И вся неделя пошла в таком же режиме.

Мелкая провокаторша куда-то испарилась. То ли её кто-то плотно занял, то ли сослали в какой-то свой детский «Магадан». Даже за длинным столом за едой я её не видела. Тишина подозрительная, как будто специально убрали, чтобы я не расслаблялась. Но в отличие от Саи, Марк никуда не делся. Он всплывал регулярно, будто специально выискивал, где я. С улыбочками, шуточками и этим своим взглядом, от которого у меня было ощущение, что на мне прозрачная блузка.