Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 10)

— Я не собираюсь с вами спорить, — ровно говорит он. — Или вы слезете сами, или я стащу вас силой. Выбирайте.

Прекрасно. Вот он, набор классического тирана: минимум эмоций, максимум давления. Я чуть не закатываю глаза, но удерживаюсь — на его ботинках пыль, острый нос сверкает, и меня почему-то больше раздражает именно это, чем его угрозы.

Гнедой же ведет себя так, будто вокруг вовсе не бушует маленькая война. Спокоен, как будто на пастбище траву щиплет, а не стоит с женщиной, которая нарывается, и мужчиной, который готов ее с этого седла вышвырнуть. И если уж честно, то закрадывается наглая мысль: может, это не я такая талантливая укротительница, а именно Эрлан своей тяжелой энергетикой давит даже на коня? Хотя признаваться в этом даже себе я не собираюсь.

— Вы ведете себя, как настоящий ковбой, — фыркаю я, сидя верхом и демонстративно поправляя поводья. — Осталось только шляпу надеть и сигару в зубы, будете как с обложки дешевого вестерна.

Эрлан щурится, и уголок его губ дергается, но явно не от улыбки. Вид у него угрожающий и при здравом умом нужно давно сползти с седла и тикать в укромное место, но, блин, я слишком взвинчена изменениями своих планов, чтобы быть благоразумной.

— Настоящий ковбой давно бы стащил вас за шкирку и показал, кто тут хозяин. Кстати, мысль неплохая.

— Хозяин, говорите? Ну-ну. Я бы вас скорее представила злодеем в кино. Тот, что молча заходит в салун, и все прячутся под столы, — с нервным смехом колко отвечаю

— А вы, выходит, та героиня, которая всегда лезет, куда не просят, и в итоге сама ищет себе неприятности, — произносит он тихо, но так, что у меня мурашки бегут по спине.

— Ну, так и должно быть, — ухмыляюсь я, хотя сердце колотится как бешеное. — Иначе какой зритель будет смотреть фильм без взбалмошной героини и самоуверенного героя?

В этот момент он делает шаг ближе к лошади, взгляд тяжелый, как грозовое небо. И у меня внутри проскакивает ироничная мысль: если это кино, то сцена явно ближе к боевику, чем к романтической комедии.

— Если вы сейчас не слезете, то…

— Ладно-ладно, — перебиваю угрозу и театрально вздыхаю, похлопывая жеребца по шее. — Прости, малыш, но нас с тобой только что разлучили.

— Ради вашего же блага, — мрачно отвечает Эрлан. Его голос спокоен, но от этой спокойной глубины у меня мурашки бегут по спине. — Вы даже не представляете, насколько он может быть опасен на длинной дистанции.

— Прекрасно, — фыркаю, сползая с седла. — То есть конь с характером — это опасность. И вы его держите… зачем? Чтобы проверять новичков на прочность?

— Я держу его потому, что у него есть характер. — Эрлан приближается почти вплотную, взгляд тяжелый, как свинец. — И когда он в настроении, он работает лучше любого другого.

— Ага, прямо как его хозяин, — вырывается у меня колкость, и я сразу кусаю язык.

Его скулы напрягаются, желваки ходят, но вместо взрыва он лишь прищуривается, и это в сто раз страшнее крика.

— Кстати, — говорит он так тихо, что почти рычит, — раз уж вы его оседлали, расседлайте тоже.

— Вам еще не надоело издеваться? — спрашиваю смиренно, хотя внутри клокочет злость, и руки едва не трясутся, когда начинаю расстегивать подпругу.

— С вами это лучшая тактика, — отвечает он, и я слышу, как за спиной его дыхание становится ближе. — Вы привыкли всё делать по-своему.

Я едва не отпускаю едкое замечание, но тут вдруг чувствую — его пальцы осторожно касаются моих волос, убирая выбившуюся прядь с шеи. Тело мгновенно предает меня: сердце делает кульбит, кожа вспыхивает, дыхание сбивается.

— То же самое я могу сказать и о вас, — хрипло бросаю, стараясь не выдать дрожь в голосе.

— Я открыт для возражений, — его ладонь ложится на мое плечо, тяжелая и теплая. — Или… убеждений.

У меня внутри паника и злость вперемешку с каким-то дурацким, очень неуместным трепетом. Хочется ляпнуть колкость, но язык почему-то не слушается. А он, чертов тиран, еще сильнее склоняется ко мне, и горячее дыхание касается моей кожи. Я застываю, как мышь под взглядом хищника. И вдруг понимаю — он издевается. Наслаждается каждой моей реакцией. Эта мысль возвращает меня к жизни. Я резко двигаю локтем назад, целясь в ребра. Он коротко охает, а потом… смеется. И этим смехом он выводит меня окончательно.

— Если вы рассчитывали меня так припугнуть, — усмехается он, — то целиться надо было в более уязвимые места.

— Отлично, — фыркаю, не оборачиваясь. — Я учту это в следующий раз, если вы снова осмелитесь ко мне приблизиться.

— Серьезное предостережение, — спокойно произносит он, словно не замечает, как у меня на висках пульсирует вена. — Положите седло на ограду. Оно вам еще понадобится.

Я подчинилась, но внутри всё кипит. Если бы мой взгляд обладал силой лазера, от него сейчас осталась бы лишь аккуратная дырочка в пыльных ботинках с острым носом.

Вешаю седло и про себя думаю: «Интересно, кто из вас опаснее, красавцы мои? Тот, что ржет и фыркает, или тот, что шипит и смотрит, как будто готов взбрыкнуть в любую секунду?». И честно — пока не знаю, кого бояться больше.

8

Завтрак в шесть — жестокая пытка для городского организма, но, видимо, так устроен здешний мир: солнце только-только поднимается, а жизнь уже кипит. Когда я возвращаюсь в дом, со стороны кухни пахнет так вкусно, что желудок предательски сжимается. Эрлана нигде не видно — и слава всем горам вокруг. После утренней сцены его присутствие мне как кость в горле.

Работница кухни приветливо улыбается, и я невольно думаю: вот же, бывают люди, которым не жалко доброжелательности. В отличие от некоторых, у кого улыбка зажимается где-то в тисках гордости и принципов. И почему-то мысль тут же скатывается к хозяину базы. Да чтоб его. Даже в тарелке каши умудряется сидеть этот человек.

Мне подают кашу с ягодами, золотистые гренки и кофе с молоком. И в этом есть особый кайф: завтракать одной на террасе, с видом на горы, когда воздух еще свежий и почти прозрачный. Словно весь мир принадлежит только тебе.

Рука сама тянется к телефону, я делаю пару эстетичных кадров. Пусть мои подписчики задыхаются от зависти. Вдруг камера фокусируется сама, и как назло именно на нем.

Эрлан входит так, словно это его территория, прислоняется к перилам, подносит кружку к губам. Щелчок затвора, и на экране — красивая, чертовски красивая фотография. Сволочь. Даже не старается, а выглядит так, будто его только что выдернули с фотосессии для мужского журнала.

— Если думаете сделать из меня модель, оставьте эту идею в зачатке, — иронизирует он, не отрывая взгляда.

Я упрямо делаю вид, что увлечена снимком. Господи, да он реально прекрасен. Волосы еще влажные после душа, щетина небрежно обрамляет жесткие черты лица — брутальность и дикая харизма одним набором. Выложи я фото в сеть, и комментарии полетят шквалом: «Где найти такого?» «Он женат?» «Познакомь нас срочно!». Но вместо этого я тихо убираю телефон. Моим подписчикам придется довольствоваться горными пейзажами.

— Мы сегодня погоним лошадей к реке. Можешь присоединиться, — спокойно бросает он, будто между делом.

— Это что, попытка примирения? — я поднимаю глаза и впиваюсь в него своим самым ехидным взглядом.

— Ничего подобного, — сухо отвечает Эрлан, и по его лицу видно: он ждал именно этой реакции. — Выдвигаемся после завтрака, в семь.

— Как видите, я уже завтракаю, — демонстративно зачерпываю ложку каши и неспешно отправляю в рот, выдерживая его пристальный взгляд. — И что дальше? Скажете, что я обязана подчиняться вашим приказам? Наверняка это правило навеки выбито в скале где-то над вашим домом.

Я прикладываю ладонь к сердцу — театрально, с вызовом. Он ловит мой жест, и его взгляд темнеет, словно туча на гребне горы. Секунда, кажется, что он сейчас сорвется и скажет что-то резкое. Но вместо этого уголок его губ чуть приподнимается.

— Так-то лучше, — тихо бросает Эрлан и прячет едва заметную улыбку в кружке.

И тут меня обдает: то ли злость, то ли странное, необъяснимое тепло. Потому что эта улыбка — редкая, почти запрещенная. И, черт возьми, я ненавижу себя за то, что хочу увидеть ее снова.

После завтрака неожиданно много гостей рвутся на погоню лошадей. Похоже, слово «Эрлан» действует на некоторых как афродизиак приключений. Я про себя фыркаю: видно, дамочки не прочь увидеть хозяина в его стихии, когда тестером зашкаливает вместе с игрой мускулов и глубоко взгляда из-под темных бровей.

— Какую лошадь вы мне дадите? — спрашиваю спокойно, когда вместе с основной группой подходим к загону. В душе уже мысленно смиряюсь: наверняка дадут мне какую-нибудь послушную клячу, а не настоящий адреналиновый скакун. Но надежда всё же шевелится.

— Поедете на гнедом, — отвечает Эрлан, поворачиваясь ко мне. Я прикусываю губу, чтобы не расплыться в самодовольной улыбке. — Только одно условие: если он начнёт буянить — поменяетесь.

— Хорошо, — киваю я ровно, уверенная, что смогу с ним справиться. С конем, а не с этим принципиальным горцем.

Работники базы быстро подбирают лошадей. Люди суетятся, кто-то хохочет, кто-то спорит о том, кто сильнее, а кто красивее. Эрлан протягивает мне уздечку, я бережно беру её и иду к гнедому. При первом моём шаге жеребец напрягается, двигает ушами, переминается с ноги на ногу — в общем, весь набор артистизма в этом прекрасном животном. К счастью, не удирает. Иначе помидорами бы меня обсыпали. В целом сборы проходят без происшествий: Эрлан перестаёт сверлить меня жалящим взглядом хотя бы на минуту. Я даже начинаю дышать глубже, когда его внимание смещается на других людей.