Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 11)

— А ты смелая, — замечает Марк, подъезжая ко мне в тот момент, когда группа трогается с места. Он улыбается широко, будто планирует податься на кастинг рекламы зубной пасты, в его движениях столько уверенности, будто он и есть часть этой всей хозяйственной суматохи.

— Всё бывает впервые, — отвечаю я.

Вижу, что Марк вот-вот начнет задавать неудобные для меня вопросы, так как мы чуток позади всех остальных едем. Поэтому, чтобы не ввязываться в лишнюю болтовню, сразу перевожу разговор на тему лошадей. Марк с удовольствием обсуждает породные нюансы — где какая лошадь любит галоп, кто желает просто по тропинке ездить, а кто вписывается в любой маршрут. Он увлекательно говорит о том, что знает как свои пять пальцев. Мне приятно слушать и одновременно осторожно держать дистанцию — чужие вопросы о моей личной жизни в столице мне ни к чему. Я оставила там всё, что мешало, и не собираюсь, по крайней мере сейчас, возвращаться.

Пока разговариваем, замечаю, как Эрлан придерживает своего чёрного жеребца, чтобы оказаться рядом со мной с другой стороны. Марк это видит и моментально перестраивается, подтягиваясь поближе к группе туристов, как будто чтобы не создавать лишнего напряжения. Но напряжение уже здесь — в воздухе, в малозаметных жестах.

— Что он тебе там рассказывал? — сухо интересуется Эрлан, сверля меня непонятным взглядом, без каких либо эмоций. Спрашивает буднично, но кожей чувствую какие-то подводные течения между нами.

Я фыркаю про себя. Мужской интерес к женщине обычно сводится к одному мотиву: «попробовать поближе сблизиться». У Марка — очевидный практический интерес и лёгкая флиртованная симпатия. У Эрлана — что-то другое, сложно уловимое: не страсть и не любопытство, а скорее… настроженность ко мне. Утреннее прикосновение, быть может, было недоразумением. А реакция моего тела — вещь предательская и беспощадная.

— Интересовался, который час, — отвечаю я коротко и с лёгкой лукавинкой, заодно кидаю взгляд на свое запястья — часов нет, и даже намёка на них. Пусть думает, что я время определяю по солнцу. Эрлан резко сводит брови. Его тон не меняется, но в нём слышится предупреждение:

— Мне бы хотелось, чтобы он интересовался своей работой. Тут деньги зарабатываются не словами, а делом. Так что не стоит дурить голову сотрудникам.

И, не дав мне сказать и слова, он двигается вперёд, по направлению к рабочим на лошадях, которые не взаимодействуют с туристами, словно это его естественная дорога — к природе, к пульсу земли, к тому самому месту, где у него нет времени на игры. Меня накрывает злость, которая бурлила еще утром: подмена тем, намёки — всё это вызывает во мне готовность швырнуть в человека пару слов, от которых ему бы стало не холодно, а стыдно. Даже убить образно хочется, чтобы вежливо со мной обращался и навсегда запомнил это обращение в мой адрес.

Но эта злость мгновенно рассеивается, как только взгляд падает на табун. Стоит мне посмотреть на этих животных и всё внутри замирает. Сердце вдруг наполняется каким-то невесомым счастьем, дыхание выравнивается, а в груди возникает какое-то неописуемое трепетное благоговение. Лошади идеальны — мускулы, движения, глаза, полные живой искры. Они не притворяются, не играют, у них нет колких намёков и правил приличия: они просто есть. Такой честности и непосредственности мне давно не хватало.

И в этот момент я понимаю: в этом месте, среди этих гор и этих животных, возможно, можно начать жить иначе. Не идеально, не без шрамов, но честно. Если позволят. Если я сама позволю.

Табун сгружают в плотную кучку — всадники лихо направляют животных, слышны удары копыт, лошади ржут, все вокруг смешивается: звуки, запахи, — и будоражат. Люди с базы работают как единый механизм: кто-то подталкивает, кто-то переговаривается, кто-то ловко пересекает путь норовистой лошади. Туристы ахают и щёлкают телефонами, но я не отвожу взгляда от того, что у меня под собой.

Если у остальных лошадей реакция ровная и прогнозируемая, то мой гнедой будто живёт в другом времени. Он возбуждён: роет копытом землю, мотает головой, фыркает и местами призывно ржет. Поводья в моих руках то и дело натягиваются; я чувствую каждый нерв жеребца на шее, каждое сокращение мышц. Адреналин не «щекочет», он режет и одновременно бодрит, как лед в горле. Руки натягиваются, дрожат от напряжения, ладони мокрые, но я держу поводья, потому что иначе он сорвётся.

Ловлю взгляд Эрлана. Он не кричит, не жестикулирует, призывая меня к чему-то, просто стоит в стороне на своем жеребце и смотрит, словно считывает ситуацию по невидимым линиям. Он не проявляет паники, ощущение только расчета и что-то ещё — холодная уверенность, которую мне не хочется признавать даже сама себе.

Вижу, как Марк разворачивает своего коня, и едет в мою сторону. Я прищуриваюсь, закипаю, от понимания, что меня сейчас будут отчитывать как ребенка. Сжимаю зубы, сжимаю поводья.

— Эрлан сказал, чтобы ты отъехала назад, — громко кричит Марк, стараясь перекрчивать шум от топота копыт.

— Зачем? — возмущаюсь я, едва удерживая гнедого, который явно решил показать, кто тут главный. — Я в порядке!

— Лучше поддай назад, — доносится голос одной из женщин из группы, — иначе он сам сюда прискачет и заставит.

Пусть только попробует! — думаю я, стиснув зубы. Здравый смысл орёт в ухо, что сейчас не время изображать из себя киношную героиню с амбициями, но упрямство, как всегда, берёт верх.

Гнедой мотает головой, роняя пену с удила, роет копытом землю так, будто собирается прорубить себе тоннель к другой жизни. Я только собираюсь развернуть его, как он резко взмывает в галоп. В такой мощный, что у меня перехватывает дыхание. Секунда — и всё вокруг размывается: крики людей остаются позади, ветер хлещет по лицу, глаза слезятся.

Я вцепляюсь в поводья до боли, еще придерживаюсь за луку седла, чтобы не вылететь на хожу. Руки сводит, пальцы немеют. Бедра горят, как будто их приложили к раскалённому железу. Гнедой несётся напролом, ни капли не заботясь о том, что у него на спине человек. И чем сильнее я пытаюсь направить его, тем больше понимаю: это не я управляю конём, это он решает, куда бежать, а я так, пассажир поневоле.

Наверное, мы мчимся уже целую вечность. Кажется, что за это время я могла бы составить список всех своих жизненных ошибок и даже расставить их по алфавиту. Ноги дрожат, руки гудят от натяжения поводьев, а этот проклятый красавец даже не думает уставать. Он ещё и в горку тянет, легко, будто за ним не тянется моя душа и вся моя гордость. И в уголке сознания, вспыхивает ироничная мысль: если я сейчас грохнусь, то на могильной табличке смело можно будет написать — «погибла, споря с лошадью».

9

Краем глаза я ловлю резкое движение сбоку и оборачиваюсь. Сердце подпрыгивает от облегчения: Эрлан на вороном догоняет нас. Его конь будто летит, распарывая воздух, и в какой-то миг они оказываются рядом.

Он тянется к моим поводьям, я вцепилась в них так, что пальцы побелели, но всё равно отдаю. Его рука уверенно перехватывает, резкий рывок, и мой гнедой, фыркая и роняя пену, сбивается с ритма. Я чувствую, как подо мной чуть ослабевает натянутая, бешеная пружина.

Но всё ещё трясёт: конь сопротивляется, бьёт зубами удила, рвёт воздух ноздрями. Я только держусь за луку седла, пытаясь поймать хоть какую-то точку равновесия, пока Эрлан снова и снова дергает, пытается взять под контроль этот ураган мышц. Постепенно, через десятки долгих секунд, рывки становятся короче, дыхание жеребца тяжелее.

Я, наконец, начинаю дышать сама. Чувствую, как во рту сухо, будто я проглотила пыль вместе с ветром, руки гудят от усталости, а колени дрожат так, что мне стыдно признаться самой себе.

Конь всё ещё горячий, взмыленный, но его шаг уже короче, он сбавляет, сдаётся. Я ощущаю странную пустоту, будто только что пережила маленькую войну, и сейчас на пару секунд не знаю, радоваться или трястись от злости. И всё это время рядом, буквально плечом к плечу, — он. Уверенный, будто сам воздух вокруг слушается его команд. И как только лошади останавливаются, я сползаю с седла. Эрлан тоже спешит.

— Все получилось нечаянно, — говорю, стараясь хоть как-то оправдать себя, хотя понимаю, что звучит это жалко. — Я просто не смогла его удержать.

Эрлан стоит рядом. Слишком близко. Кажется, он знает, что эта близость действует сильнее любого шока после пережитого галопа. Его тело напротив моего, дыхание слегка пахнет металлом и лошадью, а губы на уровне моих глаз. Я ощущаю, как внутри что-то дрожит, как будто каждая клетка ожила от этого давления. Сердце бьется бешено, ладони потеют, а голова странно горячая, будто кровь прилила к вискам.

Он смотрит на меня карими глазами, которые словно видят всё насквозь. На долю секунды появляется выражение, которое говорит: он тоже не равнодушен. Я ловлю себя на мысли, что хочу его сильнее, чем кого-либо до этого, и осознаю, что это чувство пронзает меня целиком — от кончиков пальцев до затылка.

Он не дразнит меня, не шутит, не делает замечаний. Он просто тянет меня к себе. И когда его губы касаются моих, сначала резкие, требовательные, почти дерзкие, а потом постепенно смягчаются, в груди что-то сжимается и одновременно распирает от волнения. Его руки спускаются вдоль моей спины, плотно прижимают, и я понимаю, что ощущаю его возбуждение во всей его силе.