Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 13)

Я провожаю взглядом Марка, как он двигается в сторону стола с едой, и краем глаза замечаю, что Эрлан неподалеку от меня. И от этого внутри становится горячо. Мне бы взять под контроль свою реакцию на этого мужчину, но что-то не выходит.

— Что ты тут одна делаешь? — голос Эрлана выдергивает меня из мыслей так резко, что сердце подпрыгивает. — Или еда тебя совсем не интересует?

— Вообще-то один человек обещал принести мне тарелку, — мгновенно загораюсь я, отрезая слишком остро. — А я хотела просто выбрать себе место.

— Марк, значит, — в голосе Эрлана слышится сухая насмешка.

— Да, — признаюсь я, чувствуя, как вспыхиваю. — Он предложил, а я…

— А ты, конечно, не смогла отказать, — добивает он.

Меня словно током прошибает. Я напрягаюсь до предела, пальцы сжимаются в кулаки.

— Послушай, мы всего лишь собирались вместе поужинать! — выдыхаю так резко, что даже сама удивляюсь, сколько злости в голосе.

— Этот парень может хотеть большего, — бросает Эрлан с холодной уверенностью.

— Возможно, — отвечаю, давясь возмущением, — но у него ничего не выйдет. И не смей думать, что меня легко затащить в постель!

— Правда? — он делает шаг ближе, карие глаза темнеют. — А как же то, что было днём? Ты ведь явно что-то предлагала.

Я вскидываю голову, будто ударили. Кровь приливает к щекам. Меня потряхивает от бушующих эмоций внутри.

— Ты меня не так понял! — выпаливаю, но голос предательски дрожит.

— Сомневаюсь, что я такой уж глупый, — резко бросает он. — Мы ведь говорим на одном языке.

— В таком случае, — я сверкаю глазами, стараясь держать удар, — меня удивляет, что ты не воспользовался моментом.

Его губы искривляются в полуулыбке, в которой больше жара, чем веселья.

— Не то время и не то место, — произносит он тихо, но так, что у меня внутри всё сводит. — Типично женская логика.

— А ты ведь, наверное, всегда знаешь, где и когда, — отвечаю я, и воздух между нами буквально искрится.

Эрлан чуть наклоняется, и на миг мне кажется, что он готов сократить расстояние. Его дыхание касается кожи, и я чувствую, как в животе образовывается раскаленный комок. Он обжигает живот и срывает вниз, ожигая меня.

— Может, я и правда всегда знаю, — шепчет он так близко, что каждое слово будто прожигает губы. Я непроизвольно свои облизываю, отчего глаза Эрлана вспыхивают. Он смотрит на мои губы, потом на декольте, потом в глаза.

Мои пальцы сами собой цепляются за подол платья, чтобы не дрогнуть, не потянуться к нему первой. Я жду, что сейчас он накроет мои губы, но он вдруг замолкает, его взгляд вновь скользит по лицу, замирает на губах, и… отстраняется на крошечный шаг.

— Но точно не сейчас, — произносит он спокойно, словно не только что довёл меня до грани.

Грудь ходит ходуном, дыхание рваное, будто я пробежала марафон. Хочется одновременно ударить его и поцеловать. Дыхание рвётся. Мышцы напряжены, ладони дрожат — внутри жар и холод одновременно.

— Упрямый баран, — срывается у меня.

— А ты слишком уверена в себе, — отвечает он с тенью улыбки и поворачивается так, словно разговор окончен.

Меня просто разрывает, и я делаю шаг, который сама себе ещё минуту назад бы не позволила. Стиснув зубы, смотрю на него так, будто могу прожечь сталь, и вдруг всё это пекло превращаю в движение. Хватаю его за запястье, притягиваю, громко смеясь, чтобы все вокруг повернули головы. Адреналин бодрит — я хочу, чтобы он почувствовал мою правоту прямо у себя на губах.

Обхватываю рукой загорелую шею, прижимаю себя ближе и смотрю в его глаза — в эти черные бездны, которые минуту назад были холодны, как грозовая туча. В груди — буря: гнев, стыд, желание отомстить и запретный аромат того самого поцелуя. За секунду решаю сценарий: не ждать, пока он снова достанет меня словами. Поднимаюсь на цыпочки и закрываю ему рот поцелуем.

Его губы сначала холодные и удивлённо твёрдые; щетина царапает верхнюю губу. Воздух между нами — дым от костра, запах кожи и пота, лёгкая нота табака. Я целую жадно, чтобы заглушить слова, целую, чтобы вернуть инициативу. Рука, что держит шею, ощущает напряжение мышц под пальцами — он не рухнул, не отстранился. Наоборот: через мгновение его ладонь сильнее охватывает мою талию, притягивает плотнее к себе, и в ответ поцелуй становится не просто вызовом, а ответом.

Сердце колотится так, что кажется, сейчас выскочит из груди; мир сужается до теплого давления его рук и грубоватой щетины на губах. Вокруг слышен шорох, чей-то вздох, чьи-то тихие возгласы удивления. Но мне всё равно — я хочу показать, кто контролирует ситуацию. То, что начиналось как дерзкая провокация, превращается в обмен, где он не сдерживает себя сильнее меня. Его губы смягчаются, я ловлю себя на том, что в этом поцелуе есть не только страсть, но и обещание.

Наконец я отрываюсь первой, резко, как бросок руки, и смотрю ему прямо в глаза, втягивая воздух. Лицо его озарено тенью улыбки, которую он тщательно прячет; в глазах теплее, чем было минуту назад. Кровь всё ещё стучит в ушах, губы горят, ладони дрожат, но внутри — решимость: он услышал меня. И это моя маленькая победа — громкая, горячая и очень личная.

— А теперь пойдём что-нибудь поедим, — говорит он ровно, но ведёт меня не к грилям, а прямо в дом, как будто знает, где будет тише и где можно распутать последствия нашей сцены.

По сжатым губам понимаю — он собирается потребовать расплаты за этот публичный спектакль. Мне не по себе: не столько от идеи расплаты, сколько от того, что кто-то решает за меня, что со мной можно делать.

— Хватит, — через зубы шепчу я, озверяясь. — Убери руки, Эрлан.

Он только прищуривается, и в уголках губ играет спокойная улыбка, которую он адресует паре туристов, проходящих мимо. Голос у него тёплый, но в каждом слове слышатся нотки приказа.

— Уберу, когда сам сочту нужным, — отвечает он. — Ты хотела, чтобы нас приняли за любовников — вот тебе и спектакль. Получай то, что просила.

Меня охватывает ярость, горячая и острая. Я не помню, где взяла слова, но они вырываются наружу, язвительные и резкие.

— Всё это потому, что кто-то из твоих работников посмел на меня покуситься? — с издёвкой задаю я вопрос. — Ты называешь меня «своей добычей»? Я думала, право первой ночи было прерогативой каких-то средневековых баронов, а не хозяев турбаз.

Он на мгновение моргает, будто взвешивая, стоит ли отвечать. Потом голос выходит спокойный, почти академичный, и это делает его ещё опаснее.

— Это понятие касалось брачных ритуалов, — тихо говорит он, — так что твоя аналогия в корне неверна. А теперь улыбайся, дорогая — вокруг нас глаза.

Он наклоняется, будто поправляет невидимую складку на моей щеке, и этот жест — не ласка, а жест контроля. Меня придавливает смесь унижения и злости: он хочет, чтобы я выглядела покорной и довольной, чтобы публика увидела нужную картинку. Я чувствую, как внутри всё кипит. Но вместо крика выбираю холодную ясность: пусть знают, что со мной так не поступают.

— Я улыбнусь, когда захочу, — говорю тихо, но с железной твердостью в голосе. — И никакие спектакли не сделают из меня ту, кем ты меня себе нарисовал.

Его взгляд колет, он изучает меня как задачу. В конце концов, он отпускает руку. Не из благоволения, а потому что выяснил, чего хочет. Но в воздухе остаётся ощущение, что счёт ещё не закрыт.

11

Марк появляется из толпы с двумя тарелками, сияет, как герой, вернувшийся с охоты. Я приветливо ему улыбаюсь, чувствуя небольшой приступ голода после эмоциональной битвы с Эрланом.

— Я уж подумал, ты сбежала, — протягивает одну мне. — Нашла место для нас?

Я киваю на костёр, где свободное бревно манит видом уединённого трона. Марк прослеживает направление моего кивка, согласно кивает в ответ. Мы вместе идем к бревну, садимся. Первые три минуты оба утоляем голод. Еда вкусная, даже будет плевать, если наберу пару килограммов. На воздухе среди гор грех сидеть на диаете.

Марк, к моему удивлению, оказывается не таким уж приторным. Стоит ему забыть про свои приёмы ухажёра, и он превращается в приятного собеседника. Я смеюсь над его историями о работе на базе: как однажды лошадь сбросила его в реку, как ночью волк стащил у него ботинок прямо из-под носа. Оказывается, он работает здесь с окончания школы, живёт прямо на территории базы, в домике для рабочих. Рассказывает всё это просто, с лёгкой самоиронией.

— Вот уж кто меня здесь спасет от голода, — говорю сквозь смех, кивая на его тарелку с картошкой, которую он ловко делит между нами.

— Не обольщайтесь, — ухмыляется он. — Я тоже спасаюсь вашим смехом.

Пламя костра трещит, кто-то вытаскивает гитару, и люди начинают петь. Атмосфера теплеет вместе с воздухом, и я вдруг ловлю себя на мысли, что давно не сидела так — без сторис, без телефона, просто в моменте. Главное, нет ощущение фальши.

Марк, правда, быстро скучает. Ему эти песни кажутся «спектаклем для туристов». А мне наоборот — всё это живое, настоящее, без глянца и фильтров. Я едва не огрызаюсь, но вовремя переключаюсь и просто поджимаю губы с улыбкой.

И тут — взгляд. Чёткий, прямой, обжигающий. Я поднимаю глаза и натыкаюсь на Эрлана. Он стоит чуть в стороне, опершись на столб, разговаривает с кем-то, но глаза смотрят только на меня. Слов не нужно: в этом взгляде и вызов, и предупреждение, и то самое «я помню, что ты сделала». Улыбаюсь. Слишком широко, слишком дерзко, да так, чтобы он понял: я вижу его огонь и подкидываю дров.