Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 15)

— Эрлан?

12

Пауза. Та самая мучительная пауза, когда нужно хоть как-то привести мысли в порядок и перевести дыхание. Мы с Эрланом одновременно оборачиваемся. И в следующий миг меня будто бьют в солнечное сплетение.

В дверях стоит женщина. Красивая до боли. Ухоженная, с идеальными, как на рекламной картинке, волосами и той прямой осанкой, которой не добьёшься никакими тренировками — это врождённое, это привычка держать голову выше других.

Я моргаю, сомневаясь в её реальности. Слишком ошеломляюще красива. Слишком уверенная. Слишком «не из нашего мира».

И только Сая на её руках — спящая, уютно прижавшаяся к её плечу, будто это её единственное и самое привычное место, — заставляет меня поверить, что всё это не мираж. Что женщина настоящая. Жена?

В висках гул. Воздуха не хватает. Ладонь предательски дрожит, и я вцепляюсь в ткань платья, лишь бы не выдать этого. Я чувствую, как рядом напрягается Эрлан. Его молчание только усиливает мой внутренний хаос.

Эрлан отходит от меня и делает шаг навстречу незнакомки — и его взгляд, который секунду назад был прожигающим, жадным, почти звериным, меняется. Теперь в нём — что-то чужое, сдержанное, слишком спокойное.

Я стою, ошарашенная, с бешено колотящимся сердцем, и смотрю на эту женщину, которая легко держит на руках его дочь, которая будто бы всегда была в ее руках. Внутри у меня всё ноет, и я ненавижу себя за то, что ревность накатывает волной.

— Я не помешала? — её голос мягкий, почти ласковый, но в этой мягкости есть надлом, как нож по стеклу. Я ухмыляюсь: ну конечно, помешала, ещё как. Только вот кто из нас рискнёт это сказать вслух?

— Я не думал, что вы вернётесь сегодня, — сухо произносит Эрлан, чуть склоняя голову набок. В этой сухости угадывается раздражение, и от этого у меня внутри всё сводит.

— Сая уснула, но перед этим капризничала, — отвечает она ровно, будто речь идёт о пустяке. Но каждое её слово отзывается у меня под рёбрами ударом. — Требовала вернуться домой. — Она прижимает девочку к себе сильнее, почти демонстративно. — Решила привезти её и уложить в привычную кроватку. В отеле она всегда плохо спит.

Повисает пауза, густая, как дым. Слова звучат невинно, но за ними чувствуется вызов. Она держит ребёнка так, будто показывает: смотри, вот граница, за которую ты не переступишь.

Я поднимаю бровь и, прежде чем успеваю прикусить язык, бросаю:

— Картина маслом. Почти семейная идиллия.

Эрлан резко оборачивается, и в его взгляде вспыхивает немое предупреждение: «Заткнись». Но поздно — слова уже вырвались наружу, и назад их не вернуть.

Женщина улыбается так спокойно, что от этого становится только хуже. Улыбка из тех, что не оставляют выбора, потому что за ней стоит уверенность: она здесь хозяйка. Она даже не пытается скрыть, что оценивает меня — взгляд скользит сверху вниз, медленно, придирчиво, будто проверяет, что я вообще делаю рядом.

— Ты представишь нас? — мягко, но с хищным оттенком спрашивает она, глядя не на меня, а прямо на Эрлана.

А у меня внутри всё клокочет. Злость, обида, ревность — всё намешано в диком коктейле. Я чувствую себя миной с выдёрнутой чекой: ещё миг — и рванёт так, что мало никому не покажется.

— Это Наташа, наш администратор, — нехотя произносит Эрлан. Его голос звучит глухо, будто он пытается удержать под контролем сразу двух диких зверей.

Женщина чуть склоняет голову, разглядывая меня с улыбкой, в которой нет ни капли тепла от знакомства. Я ловлю себя на том, что сжимаю ладони в кулаки так сильно, что ногти врезаются в кожу.

— Очень приятно, — она говорит так, словно бросает вызов. — Ты ведь ненадолго? Предыдущие администраторы уходили через месяц-второй

Я улыбаюсь в ответ — остро, с вызовом, и сама слышу, как дрожит мой голос:

— А это уже зависит не только от меня.

Повисает тишина, тяжелая, давящая. Эрлан стоит между нами, и я почти физически ощущаю, как его раздражение растёт, как он готов взорваться, если хоть одна из нас сделает шаг дальше. Но во мне всё горит: ревность, злость, желание доказать, что я не стану отступать.

— Отнеси Саю в её комнату, — Эрлан гасит напряжение короткой фразой, даже не глядя на меня, только кивает женщине на лестницу. Она будто приросла к полу, в глазах читается нежелание оставлять нас вдвоём, но всё же подчиняется. Медленно, слишком медленно исчезает за углом.

Я выдыхаю, фыркаю и скрещиваю руки на груди, словно ставлю между нами стену.

— Так это твоя жена?

Он усмехается, и уголки губ поднимаются так раздражающе спокойно, будто я задала самый глупый вопрос на свете.

— А ты думала, Саю в капусте нашли?

Он двигается ко мне шаг за шагом, как хищник, уверенный в своей силе, зная что добыча никуда не денется. Я прищуриваюсь, всем видом предупреждаю: ещё шаг — и вцеплюсь когтями. Но Эрлан словно не слышит, не видит моих угроз.

— Думала, аист принес, — выплёвываю я, и голос дрожит не от страха, а от бешенства.

А сердце уже несётся галопом, грудь будто рвётся изнутри. С каждой секундой он всё ближе, и мне не хватает воздуха. Ноги подгибаются предательски, как будто тело решило саботировать мой разум. Я ненавижу себя за это — за то, что он может так легко выбить почву из-под ног. Ненавижу его за то, что он знает об этом и пользуется.

И чем сильнее разум шипит «держись, ненавидь его», тем отчаяннее тело тянется к нему, будто к огню, от которого должна бежать, но почему-то хочется обжечься снова и снова.

— У меня дикое желание рассчитаться и уехать отсюда, — шиплю сквозь зубы, слова летят, как камни. — Ты меня постоянно провоцируешь, выдавливаешь из меня эмоции. И потом… — я кусаю губу, выдыхаю, будто это самое сложное признание за весь день:

— Я не сплю с женатыми.

Эрлан хмыкает, будто я сказала что-то милое, а не вывалила ему в лицо нож.

— Всё бывает в первый раз, — его голос мягкий, но опасный, как шелк, натянутый на лезвие. Он протягивает руку, заправляет мою прядь волос за ухо — и это так неожиданно, что я дёргаю головой, как от удара.

— Но на сегодня достаточно эмоциональных качелей, — продолжает он, будто всё происходящее — его игра, а я просто пешка. — Иди спать. Завтра день обещает быть насыщенным событиями.

Слова бьют по нервам, как ток. Я понимаю, что ещё чуть-чуть и сорвусь, но вместо этого выпрямляюсь, будто выстраиваю броню из гордости. Ничего повторять мне не надо, я уже всё поняла.

Я юркаю под его руку, нарочито близко, но с поднятой головой, чтобы ни за что не показать слабости. Шаги по лестнице гулко отдаются в ушах. Между лопаток — прожигающий взгляд, от которого кожа будто закипает. Наверное, ожог останется. И пусть — может, наконец, будет видно, что он делает со мной, даже если я сама молчу.

Утро встречает меня как пощёчина. Чувствую себя разбитым корытом, еле выволакиваю себя из комнаты и спускаюсь вниз. Внизу жизнь кипит: голоса, смех, звон посуды. У кого-то праздник, а у меня внутри всё скребёт, будто я потревоженный ёжик.

Настроение окончательно проваливается, когда в столовой вижу её — ту самую безупречную незнакомку. Сая уютно сидит у неё на коленях, будто так и должно быть. А вот Эрлана нет. И это почему-то бесит сильнее всего.

— Лицо попроще, — шепчет мне Лена, проходя мимо с чашкой кофе. — А то смотришь так, будто сейчас кого-то прирежешь.

Я уже открываю рот, чтобы огрызнуться, но меня опережает звонкий голос:

— Наташа!

Сая, сидевшая у той самой идеальной женщины на коленях, тут же оживляется. Ее глаза загораются, и прежде чем я успеваю хоть что-то сообразить, девочка резво спрыгивает и бежит ко мне.

Я автоматически приседаю, протягивая руки, и, честно говоря, ожидаю, что она в последний момент передумает и вернётся к своей… ну, матери, наверное. Но вместо этого Сая без малейших колебаний врезается в мои объятия. Теплая, пахнущая молоком и сном, она прижимается ко мне, и я ощущаю, как внутри что-то дрожит и предательски тает.

Не удерживаюсь и поднимаю её на руки. Легкая, доверчивая, она обнимает меня за шею. И самое неожиданное — не вырывается. Наоборот, будто ей и самой удобно.

Я бросаю быстрый взгляд на женщину за столом. Её лицо по-прежнему спокойное, но в глазах — напряжение. Вижу, как её пальцы судорожно сжимаются на ручке чашки, хотя улыбка всё ещё играет на губах. И это почему-то чертовски приятно: знать, что я в её крепкую роль «единственной и незаменимой» внесла трещину.

Саю усаживаю на её стул во главе стола, поправляю перед ней тарелку, а сама опускаюсь напротив женщины, имени которой до сих пор не знаю. Вблизи она ещё эффектнее, чем вчера вечером. Даже утро ей к лицу: ни следа усталости, ни намёка на невыспанность. Черные волосы стянуты в высокий хвост, подчёркивающий ровную линию скул и изгиб шеи. Макияжа минимум — лишь намёк, но этого достаточно, чтобы её глаза смотрелись ещё ярче. Эти самые глаза сейчас изучают меня внимательно, холодно и слишком открыто для вежливой маски.

Я ловлю себя на мысли, что сижу как на допросе. Но вместо того, чтобы нервно опустить взгляд, я поднимаю подбородок и улыбаюсь. Той самой улыбкой, которой всегда пользовалась в столице, когда нужно было поставить конкурентку на место, не сказав ни слова.

Она в джинсах и простой рубашке, на первый взгляд — ничего особенного. Но сидит так, словно даже этот наряд превращается в броню, а каждый жест выверен. И тут я вспоминаю: вчера при ней не было ни чемодана, ни сумки. Вечером одежда была совсем другая. Откуда всё это? Она тут не живет или живее, просто ее долго не было. Догадки сводят с ума