Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 17)

И вдруг мне становится холодно: если он упадёт, я не смогу отвернуться. Я буду смотреть, как его ломают, топчут копыта лошади. И мне страшно не за него одного. Страшно за себя — потому что я уже не могу представить, что его может не быть.

Конь замирает, как будто принял поражение, Эрлан мгновенно усмиряет его резким движением, и дикая энергия вдруг затихает. Работники подбегают, хватают веревку, лошадь наконец успокаивается. Эрлан спрыгивает на землю, и толпа взрывается аплодисментами. Он улыбается, уверенный и невозмутимый, будто это всего лишь игра, и спокойно уводит коня с арены. Сердце стучит бешено, напряжение медленно спадает, оставляя после себя трепет восторга.

Я срываюсь со своего места, даже не замечая, как удивленно на меня смотрят. Сердце бьётся в висках, ноги сами несут меня к выходу с арены. Хочу только одного — коснуться Эрлана, убедиться, что он цел, что этот бешеный конь не оставил на нём ни царапины. Всё остальное — к чёрту. Эти качели, эту бесконечную игру — пусть. Прямо сейчас я готова согласиться на всё, что он мне предложит. Хоть на пять минут, хоть на вечность — лишь бы вместе.

И вдруг будто в стену врезаюсь. В нескольких метрах от меня они, как картинка из чужой, правильной жизни. Эрлан, Лиза и Сая. Счастливая семья. Эрлан держит девочку на руках, улыбается ей — эта улыбка, которая могла быть моей. Сая хлопает в ладоши, хохочет. Лиза стоит рядом — красивая, спокойная, как будто изначально прописана в этом кадре. Она имеет полное, законное право быть там.

Меня обдаёт холодной водой до дрожи. Срывается дыхание, как будто кто-то затянул на груди тугой ремень. Чувствую себя глупой и смешной, как дурочка, которая сама придумала себе сказку и поверила. Ирония прорывается сквозь обиду: вот уж действительно, Наташа, поздравляю, ты снова в роли зрителя на чужом семейном фото.

14

— Ты поедешь на танцы вечером? — Лена догоняет меня у лестницы, голос лёгкий, будто речь идёт о чём-то беззаботном. Я оборачиваюсь, но не сразу отвечаю. Слова застревают в горле, настроение — в ноль. Качаю головой.

— Почему? — удивление в её голосе искреннее, как у ребёнка. — Ты в этом наряде всех сразила наповал, думаю вечером на танцах у тебя не будет отбоя от кавалеров.

— Не хочу, — отрезаю и начинаю подниматься по лестнице, шаг за шагом, как по вязкому воздуху.

Лена что-то говорит вдогонку, но я уже не слышу. Мне не нужно объяснять ей причину. Я сама себе ещё не могу. Эта картинка с Эрланом, Лизой и Саей вцепилась в меня когтями. Будто царапает кожу до кровоподтеков. Вчера я была уверена, что играю с огнём — сегодня понимаю, что просто стою возле чужого костра и мёрзну.

От этого внутри — сумятица и злость. На него. На себя. На то, что не умею вовремя поставить точку. В горле — ком, в голове — тысяча мыслей, как ос, buzzing, жалящих. «Не хочу», — думаю я. Не хочу танцев, не хочу чужих взглядов, не хочу снова чувствовать себя глупой.

В комнате я срываю с себя одежду, как будто она виновата во всём, и сжимаю челюсти так, что ноют зубы. Швыряю вещи на стул, кутаюсь в халат, будто это броня, и почти бегом иду в ванную. Нужно смыть всё — и пот, и липкое чувство унижения, и этот утренний дурдом.

Вода шумит, но не заглушает мыслей. Я тру кожу мочалкой до красноты, будто смогу стереть из памяти их троих — счастливую картину, где мне места нет. Но чем сильнее тру, тем отчётливее вижу: Лиза с её ухоженной улыбкой, Сая, прижимающаяся к ней, и Эрлан, который смеётся так, как со мной не смеялся.

Злюсь. На себя, на него, на эту дурацкую слабость. Мне ведь всегда было плевать на чужие семьи и чужие отношения, я умела держать дистанцию. А тут — что? Почему внутри так больно, будто мне что-то пообещали и тут же отняли?

«Ты же взрослая женщина, Наташа, — говорю себе, уткнувшись лбом в холодную плитку. — Он не твой. И на хер он тебе сдался».

Но сердце не слушает. Оно упорно колотится так, будто я всё ещё стою там, возле загона и смотрю на них — чужую, но слишком красивую, слишком правильную семью.

Облив себя сначала кипятком, потом ледяной водой с ног до головы, я, наконец, чувствую, как бешеный вихрь внутри стихает. Словно после урагана: да, всё разбросано, но уже видно, что это можно собрать. Я глубоко выдыхаю, выхожу из душа, капли бегут по коже, полотенце скользит, обматываю его вокруг себя и тянусь к щётке.

И тут — хлопок двери. Она не просто открывается, а распахивается, ударяется о стену, и я вздрагиваю. На пороге — Эрлан. Стоит, как ни в чём не бывало, держа под мышкой стопку каких-то вещей — то ли чистые полотенца, то ли свои вещи.

Мы встречаемся глазами. Его взгляд скользит по мне, останавливается на каплях, блестящих на коже, и становится таким, что у меня в животе сразу падает что-то тяжёлое. Полотенце предательски норовит сползти, я прижимаю его крепче, чувствуя, как пульс стучит в висках.

— Ты… с ума сошёл?! — вырывается у меня. Голос тихий, но злой, срывающийся. — Стучаться не пробовал?

Он чуть приподнимает уголок губ, будто это всё ему в удовольствие. Забавляется паршивец.

— Пробовал, но у тебя привычка что ли не закрывать на щеколду, — лениво отвечает, шагнув внутрь.

Весь воздух между нами искрит. Я стою, мокрая, злая, нервная, но адреналин херачит по венам, будь здоров, он — с этой своей дурацкой уверенностью, и кажется, если он сделает ещё шаг — тут же что-то страшное произойдет.

— Пошёл вон! — я шиплю, вцепившись в полотенце так, что костяшки белеют.

Эрлан даже не дёргается. Хмыкает, словно это не я его выгоняю, а просто для фона звук. Спокойно закрывает дверь — только не за собой, а отрезает меня от мира. Ситуация на грани фола.

— И не подумаю, — ухмыляется он, бросая вещи на край раковины. Это его одежда, а не полотенца.

— Ты серьёзно? — у меня голос срывается. Но он, словно специально, чтобы вывести меня из себя, начинает медленно расстёгивать пуговицы на рубашке. Спокойно, размеренно, будто я здесь — никто, будто он в своём доме, и я случайная тень.

— Выйди! — стараюсь звучать спокойно, но выходит какой-то сдавленный вой. — Три минуты, и вся ванная твоя. Три!

— Ммм, три минуты, — протягивает он, бросает на меня косой взгляд, и я понимаю: он издевается. Последняя пуговица расстегнута, рубашка сползает с его плеч и оказывается на банкетке.

— Ты с ума сошёл? — я едва не задыхаюсь.

А он уже берётся за ремень джинсов, металл пряжки звенит слишком громко в этом тесном пространстве. У меня терпение на исходе, пальцы подрагивают от желания вцепиться в его красивое лицо и расцарапать как дикая кошка.

— Какого чёрта ты делаешь?! — вырывается у меня.

— Раздеваюсь, — спокойно бросает Эрлан, даже не удостаивая меня взглядом. — Это ведь ванная. Здесь так принято.

И в этот момент я понимаю: если он дёрнет молнию, я либо взорвусь, либо сама выпихну его в коридор, даже если полотенце останется висеть на дверной ручке.

— Раздевайся перед своей женой, а меня уволь от этого дешманского стриптиза! — цежу я сквозь зубы, крепче вжимаясь спиной в стену ванной.

— А ты была хоть раз на мужском стриптизе? — голос Эрлана тихий, но такой наглый, что кровь приливает к лицу. Он оставляет в покое свои джинсы, упирает руки в бёдра, словно хозяин положения. — Ведёшь себя как девственница, хотя выглядишь как блудница.

Он делает шаг — короткий, дерзкий, и расстояние между нами исчезает. Я чувствую его дыхание, оно обжигает сильнее, чем кипяток из душа минуту назад. Его пальцы легко, почти лениво, смахивают капли воды с моего лица, как будто он имеет на это право.

— Не трогай меня, — выдыхаю, но голос звучит предательски глухо, не как приказ, а как просьба.

— Поздно, — ухмыляется он, задерживая руку у моего подбородка.

— Эрлан! — выдыхаю резче, чем хотелось бы, чувствуя, что пора закругляться с этой непонятной сценой. — Выйди, пожалуйста. По-человечески прошу.

Он не двигается.

— Что случилось? — спрашивает вдруг другим голосом, серьёзным, почти осторожным. Его взгляд пронзает, будто ищет во мне правду, которую я всеми силами пытаюсь спрятать. Я упрямо поднимаю подбородок, встречаясь с его глазами, и поджимаю губы. Внутри всё рвётся на части: злость, стыд, какая-то предательская тяга к нему.

— А если я скажу, что случилось, — дерзко бросаю, — ты что, исправишь это? Ты же не мой психотерапевт, Эрлан.

Он ухмыляется краешком губ, но в глазах никакой насмешки, только внимательность, от которой становится тревожно спокойно.

— Попробую. Если ты доверишься.

— Вот уж довериться тебе… — качаю головой. — Это как прыгнуть в пропасть и надеяться, что там внизу матрас.

— Ну, а если серьезно, — Эрлан чуть отстраняется, будто понимает, что его близость мешает мне дышать. Голос его звучит спокойнее, но от этого только сильнее цепляет. — Утром ты выглядела счастливой, особенно в новом наряде. Все рабочие прожужжали мне уши, какая ты красотка. Многие бы подкатили, да боятся, что ты им не по зубам… да и не по карману.

Я сдержанно улыбаюсь, но внутри будто расправляются крылья. Знать, что он заметил мой образ, что оценил не только он, но и его люди — приятно до дрожи в пальцах. Это как тайная победа, о которой никто не должен знать, но сердце все равно гордится.

Мысли сами лезут в голову: хочется достать телефон, показать Эрлану кадры, где я смеюсь на фоне гор, где ткань юбки играет на ветру, где солнце подчеркивает каждую деталь вышивки. Хочется сказать: смотри, вот это — реклама лучше любых буклетов. С этими роликами база станет местом, куда люди будут ломиться ради картинок, эмоций, антуража. Я прямо вижу, как подписчики с жадностью пересматривают каждый сторис и мечтают оказаться здесь.