Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 18)

Но язык предательски прикушен. Я боюсь, что, если заговорю, он услышит в моем голосе то, чего я сама не хочу признавать: желание его одобрения. Поэтому я делаю вид, что просто спокойно улыбаюсь, а внутри всё звенит от нетерпения и нереализованного порыва.

— Я тебе уже говорила, я не связываюсь с женатыми, это для меня табу.

— А кто тебе сказал, что я женат? — его голос мягкий, но с ехидцей, словно он играет со мной. — Сая, конечно, не в капусте найдена, аист ее тоже не приносил, Лиза — ее мать, но мы с ней в разводе несколько лет. И это никак не мешает нам быть неплохими родителями для нашей дочери. Выдохнула?

Он снова сокращает расстояние между нами, и я невольно втягиваю живот, сердце бешено колотится. Мускулистая грудь Эрлана так близко, что кажется, могу ощутить его тепло стоит только прикоснуться. Каждое его движение, каждая тень на лице вызывают у меня внутренний пожар. Я готова сорваться, и в то же время рука сжимается в кулак, пытаясь удержать себя. Его глаза скользят по мне, вызывая смесь раздражения и… чего-то, что я не хочу признавать.

Я замираю, когда он делает шаг вперед. Его тело почти соприкасается с моим, дыхание в унисон, каждое движение Эрлана кажется рассчитанным, чтобы почувствовать меня, проверить границы. Сердце бешено колотится, ладони слегка потеют. Я ощущаю его силу, мускулы, тепло, но при этом держу дистанцию.

— Наташа, — его голос низкий, напряженный, шепчет, но с той силой, что заставляет меня дрожать. — Ты чувствуешь?

Я сжимаю кулаки, поднимаю взгляд выше его губ. Да, чувствую. Каждая клетка кричит, а разум кричит громче: «Не поддавайся». В груди растет жар, он всего лишь рядом, как и его губы рядом. С каждым вздохом Эрлана мне самой тяжелее становится дышать, тело предательски тянется к нему.

— Я чувствую, — отвечаю тихо, дерзко, с едкой искрой в голосе, — что ты решил проверить мои нервы.

Он ухмыляется, и взгляд его становится почти жгучим. Почти — это слово ключевое. Почти можно коснуться, почти можно утонуть, почти можно позволить себе расслабиться… но нет. Я не даю ему этой победы.

Он делает еще один шаг, а я делаю два назад, чувствуя, как пространство между нами сжимается и расширяется одновременно. В воздухе висит напряжение, которое можно резать ножом. Все вокруг на пике: звук сердца, дыхание, нервы.

— Ты хочешь уйти, — тихо, почти чувственно, произносит он, не двигаясь, делая паузу, которая обжигает как раскаленный металл.

— Да, — выдыхаю я ровно и решительно, хотя сердце динькает с перебоями. — И сейчас.

Делаю шаг назад, потом еще, медленно, чтобы показать, что управляю ситуацией. Его глаза следят за каждым шагом, почти с улыбкой, почти с вызовом, почти с тем, что заставляет тело подчиняться.

Когда я, наконец, разворачиваюсь и двигаюсь к двери, ощущаю, жар его взгляда пронзает меня насквозь до самых внутренностей, будто он все еще рядом, даже когда физически не совсем рядом. Сердце стучит, ноги предательски дрожат, а разум кричит: «Ты справляешься». Я выхожу из комнаты, оставляя Эрлана и этот почти-поцелуй позади. Ночка видимо будет бессонной, пережить бы вечер.

15

Музыка вибрирует в теле, пробирает до. Свет бьёт в глаза — то голубыми, то малиновыми вспышками, воздух наполнен смехом, запахом духов, алкоголя и летнего зноя. Люди вокруг двигаются свободно, без лишних мыслей, просто проживая этот миг.

На танцполе тесно, но приятно — плечо задевает плечо, кто-то кружит партнёршу, кто-то подпевает, кто-то просто закрывает глаза и двигается в своём ритме. Музыка громкая, живая, и от неё хочется улыбаться.

Я отпускаю себя. Тело само подхватывает ритм — бедра плавно двигаются, руки скользят по воздуху, волосы сбиваются на плечах. Всё внутри наполняется лёгкостью, будто кто-то выключил тревоги и оставил только радость.

— Вот это да! — смеётся Лена, протискиваясь ко мне через танцующую толпу. — Ты шикарно выглядишь!

Я поворачиваюсь к ней, вся раскрасневшаяся, с пульсом на пределе.

— Спасибо, — киваю, и слышу свой голос едва ли не сквозь музыку. — Кажется, я соскучилась по таким вечерам.

Платье мягко колышется при каждом движении, ткань ловит свет — цветы на нём будто оживают. Вокруг — вспышки телефонов, смех, крики, кто-то тянет руки вверх. Песню сменяет новая, ещё более ритмичная, и зал взрывается.

Кто-то хватает меня за руку — танцевальный импульс, не более, — я улыбаюсь, кружусь, отпускают. Всё просто и свободно. В эти минуты нет ни работы, ни забот, ни разговоров с Эрланом. Только музыка, люди и ощущение, что мир наконец-то дышит вместе со мной.

Объявляют вальс. Музыка сменяется плавной, будто воздух становится мягче. Лена хватает Гришу, младшего повара, за руку и тянет его на середину зала. Он сначала мямлит, но через секунду уже держит её за талию, а она, сияя от счастья, обнимает его за шею. В её взгляде столько нежности, что даже самый черствый человек понял бы — она по уши влюблена. И, кажется, не без взаимности.

Я невольно улыбаюсь. В горах всё обостряется — чувства, эмоции, даже взгляды становятся громче. Здесь любовь не кажется выдумкой, она дышит рядом.

Погружённая в свои мысли, я вздрагиваю, когда кто-то мягко касается моего локтя. Оборачиваюсь — передо мной Марк. Его взгляд слишком уверенный, губы растянуты в лёгкой улыбке.

— Потанцуем? — спрашивает он, будто знает, что я не откажу.

Все взгляды вокруг будто пронзают спину. Отказаться — значит привлечь ещё больше внимания. Я делаю вид, что мне всё равно, и поднимаюсь.

— Почему бы и нет, — улыбаюсь, стараясь держаться спокойно.

Он кладёт ладонь мне на талию, слишком близко, слишком привычно. Я напрягаюсь, но продолжаю движение — шаг, поворот, ещё шаг.

— Я не могу винить тебя за то, что ты выбрала босса, — произносит Марк спокойно, но в голосе слышится яд. — Его шансы, конечно, покруче моих.

Я моргаю, не веря в то, что услышала.

— Простите, что? — отстранённо улыбаюсь. — С чего ты взял, что я кого-то выбираю?

— О, не строй из себя святую, Наташа, — фыркает он. — На базе уже ставки делают: ты против Лизы. Жена и любовница — классическая история.

Меня будто облили холодной водой. Внутри все дрожит от нарастающей злости. Ненавижу, когда люди домысливают правду, находясь очень далеко от этой правды.

— Это мерзко, — резко отвечаю. — И если думаешь, что я собираюсь обсуждать это, то ошибаешься.

— А зачем обсуждать, — Марк делает шаг ближе, — я всё видел. Ту сцену на веранде. Как он затащил тебя внутрь. С этого ведь всё началось, да?

Я замираю. Слышу, как кровь гудит в ушах. Танцующие вокруг будто исчезают, остаются только его слова. Ладонь чешется, чтобы вмазать от души, да так, чтобы гул стоял в ушах.

— Ты не знаешь, что говоришь, — шепчу, стараясь, чтобы голос не дрожал. Он усмехается, глядя прямо в глаза.

— Зато вижу, что не ошибся.

Я резко отступаю, вырываюсь из его рук. Вальс продолжается, но для меня музыка уже не существует. Люди всё так же кружатся, смеются, а я стою посреди зала, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Хочется выбежать наружу, вдохнуть свежий воздух, чтобы не захлебнуться от этой грязной догадки и злости.

Единственный способ бороться с подобными намёками — это не оправдываться, а смотреть прямо в глаза и презирать тех, кто пытается унизить.

— Повзрослей, Марк, — произношу спокойно, хотя внутри всё клокочет. Он действительно напоминает обиженного подростка, которому отказали в игрушке.

— Я не желаю, чтобы меня водили за нос, — рычит он, делая шаг ближе. — Ты же сама уже была готова со мной…

— Готова на что? — слова застревают где-то между злостью и шоком. — Ты слышишь себя вообще?

Он молчит, дышит тяжело, словно пытается что-то доказать — себе, мне, всему залу.

— По-моему, — выдыхаю, — на этом нам стоит остановиться.

Музыка замирает. Его руки сразу опускаются, хотя казалось, что схватит. Марк делает шаг назад, на лице снова эта фальшивая вежливость.

— Благодарю за танец, — бросает он, будто мы только что закончили любезный светский разговор, а не сцепились в нервной перепалке.

Я резко разворачиваюсь и иду прочь. Толпа всё ещё кружится в танце, но для меня музыка кончилась давно. Воздуха не хватает. В груди стучит злоба, руки дрожат.

И тут замечаю у выхода Эрлана. Он стоит у двери, разговаривает с Лизой. Она смеётся, что-то поправляет на его рубашке. Улыбается по-домашнему, уверенно. Её рука ненадолго касается его плеча — привычное, спокойное движение, как у женщины, которая знает, что может.

А он не отстраняется. Меня словно током бьёт. Всё внутри обрывается. Мимо проходят люди, кто-то окликает, кто-то зовёт на следующий танец — я никого не слышу. Мир будто схлопывается до одной картинки: он и она.

И несмотря на то, что Эрлан сам сказал мне: они с Лизой — только родители Саи, со стороны всё выглядит иначе. Их смех, их взгляды, то, как Лиза ненавязчиво поправляет ворот рубашки, а он спокойно позволяет ей это делать.… В этом есть нечто слишком тёплое, слишком близкое. Не так выглядят бывшие. Не так держатся люди, у которых всё — только ради ребёнка.

В груди поднимается злость, горячая и липкая. Слова Эрлана всплывают в памяти, но они уже не звучат убедительно. Они с Лизой стоят вместе так, что даже мимо проходящие туристы шепчутся, будто это семья, будто всё идеально. И я — зритель, случайная фигура, которой тут вообще не место.