Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 20)

Лиза кивает, её взгляд скользит по мне, оценивающе, и задерживается на мгновение слишком долго. Потом она разворачивается к Эрлану, который неожиданно подошел, кладёт ладонь ему на плечо, будто невзначай, и говорит уже ему:

— Нам нужно обсудить расписание занятий Саи.

Я стою, чувствуя, как по коже бегут мурашки. От злости. От унижения. От того, что в её присутствии даже воздух кажется плотнее. И от того, что Эрлан не убирает её руку.

— Да, конечно, — отвечает Эрлан холодно, отстраненно, и идет в сторону своего кабинета.

Его голос ровный, без интонаций, но в нем что-то есть, будто он ставит точку. Лиза моргает, на секунду теряет уверенность, её рука безвольно скользит с его плеча. Губы поджимаются, взгляд темнеет. Но когда она ловит мой взгляд, мгновенно натягивает улыбку — тонкую, ледяную, как лезвие. Идет за ним, уверенная, плавная походка, будто это она хозяйка здесь, а не просто тень из прошлого.

Меня будто током прошибает. В груди всё вскипает — злость, обида, бессилие. Как будто мне снова напомнили: я здесь чужая, временная, случайная.

Руки сами тянутся к стопке папок, и я с грохотом шлепаю их по столу. Бумаги вздрагивают, воздух звенит. Несколько туристов оборачиваются, кто-то даже перестает жевать.

— Извините, — выдавливаю я с натянутой улыбкой, чувствуя, как щеки горят.

Они возвращаются к своим делам, а я остаюсь стоять, с бешено колотящимся сердцем и пустотой внутри. Злость еще пульсирует в пальцах, хочется сорваться, выбежать наружу, к воздуху, где не пахнет Лизиным парфюмом и Эрланом.

Но я просто глубоко вдыхаю и открываю папку. Бумаги шелестят, и этот звук немного успокаивает. Бумаги не смотрят на тебя свысока. Бумаги не улыбаются в лицо, когда хотят, чтобы ты сгорела.

Монотонность утихомиривает. Я распечатываю план на месяц, список гостей, сверяю брони — оплаченные и временные. Все ровно, предсказуемо, безопасно. Руки заняты делом, голова работает, сердце молчит. До тех пор, пока не вспоминаю, что эти два листа нужно отнести Эрлану на подпись.

Как никак, начальник. Без его подписи бумажки — просто бумажки.

Подхожу к двери его кабинета и замираю. Щель узкая, но этого хватает. Вижу Лизу. Стоит напротив него, руки на бедрах, подбородок задран. Ее спина напряжена, будто струна. Эрлан сидит за столом, пальцы сжаты в кулак, лицо мрачное.

— Ты можешь себя вести как черт знает кто! — голос Лизы разрезает воздух, как кнут. — На тебя смотрят гости, Эрлан! На тебя смотрит твоя дочь! Если она для тебя хоть что-то значит!

Я вздрагиваю. В голосе столько боли и злости, что кажется, стены вот-вот треснут.

— Когда мы разводились, ты обещал мне, что Сая не увидит в тебе этого... — она запинается, почти рычит, — безответственного, безразличного мужика, который флиртует со своими подчиненными прямо у всех на виду!

Тишина после её слов звенит, будто током ударило. Эрлан поднимает взгляд. В нем не гнев — усталость. Глубокая, хищная, та, которая накапливается годами.

— Ты закончила? — произносит он низко, спокойно, но в этом спокойствии — угроза.

Лиза делает шаг вперед. В глазах вспыхивает ярость, обжигающая, как пламя. Подкрашенные губы дрожат, но не от страха — от злости, от того, что слова застревают в горле и рвутся наружу, будто ножи. Щеки горят, на виске вздрагивает тонкая жилка.

— Я не позволю тебе превращать Саю в свидетеля твоих похождений! — голос срывается, ломается, но не теряет силы. — Думаешь, все это незаметно? Думаешь, она не видит, как ты смотришь на эту...

Она замолкает, будто осознает, что сказала слишком много. Воздух становится тяжелым, липким. Эрлан сидит, не двигаясь, но его взгляд становится острым, как лезвие.

— Говори дальше, — тихо бросает он. — Я жду.

Лиза вздрагивает, но выдерживает его взгляд. Кулаки сжаты, ногти впиваются в ладони, грудь поднимается в быстром дыхании. В этот момент она красива до боли — красива в своем гневе, в своей обиде, в этом почти безумном желании удержать то, что давно ушло.

— Я не позволю тебе превращать Саю в свидетеля твоих похождений! — повторяется Лиза.

— Но я не обещал тебе быть монахом и не давал обет безбрачия, — голос Эрлана спокоен, но в нем звенит сталь.

— Хочешь сказать, что у тебя чувства к этой выскочке из столицы? — Лиза почти кричит. Ее глаза сверкают, пальцы дрожат, будто ей хочется ударить. — Да она наиграется и сбежит, как только почувствует скуку!

— Ты сейчас о себе? — холодно бросает Эрлан, поднимаясь из-за стола.

— Эрлан! — восклицает Лиза, и в этом крике — все: злость, отчаяние, обида.

— Лиза, ты пытаешься свою роль натянуть на Наташу, — он делает шаг к ней, — но это ты свалила в столицу после рождения дочери. Ты решила, что жизнь в горах не для тебя.

— У меня была депрессия! — выкрикивает она, почти захлебываясь от эмоций.

— Не надо мне вешать лапшу на уши, — он усмехается, но в глазах темнеет. — Я не в том возрасте, чтобы это переваривать.

— Но я потом вернулась! — Лиза сжимает кулаки, почти плачет. — Это ты не захотел сходиться!

— А я не даю второго шанса, Лиза. Даже ради ребенка. — Его слова звучат тихо, но рубят воздух, как топор.

— Я отсужу у тебя Саю! — кричит она, шагнув ближе, будто собирается его ударить.

— Попробуй, — бросает он, глядя прямо ей в глаза. — Это будет занимательная борьба. Исход которой заранее известен.

Воздух дрожит от напряжения. За дверью я стою, не дыша. Каждое слово будто рвется изнутри, вонзаясь в кожу. Между ними — не просто прошлое. Там боль, гордость и любовь, которая еще дышит, но уже отравлена.

Лиза поворачивается к двери, и я едва успеваю отпрянуть, делая вид, будто случайно проходила мимо. Она выходит, холодная, красивая, с лицом, на котором только одно написано — поражение.

А я остаюсь стоять, прижимая к груди бумаги, чувствуя, как сердце бьется где-то в горле. За дверью тишина. Но от этой тишины звенит всё вокруг, будто в воздухе до сих пор летает чужая боль и гнев.

— Заходи, — спокойно говорит Эрлан, и от его тона по спине пробегает холодок.

Сглатываю, будто пытаюсь протолкнуть ком в горле, и просачиваюсь в кабинет. Воздух густой, тяжелый, будто после грозы. На цыпочках подхожу к столу, протягиваю бумаги дрожащей рукой. Он смотрит на меня — нет, сквозь меня — берет листы, переворачивает их, делает подписи уверенным движением.

Мне хочется что-то сказать, хоть что-нибудь, но язык будто прилипает к небу. Все слова кажутся глупыми. После такой сцены с Лизой любое сочувствие звучало бы как насмешка. А он… как будто из камня. Ни единой эмоции. Только глаза — темные, слишком спокойные. И именно это спокойствие пугает больше всего.

— У нее по-прежнему есть к тебе чувства, — вырывается у меня. Голос срывается, тише, чем хотела.

Он откладывает ручку, не торопится отдать бумаги. Молчит. Смотрит прямо, без раздражения, без усмешки. Просто ждет.

— Если бы ей было все равно, она не ревновала бы и не устраивала сцен, — добавляю, чувствуя, как щеки обжигает жар.

— А у тебя есть ко мне чувства? — спокойно спрашивает он.

Мир будто замирает. Воздух становится вязким, сердце сбивается с ритма.

Я открываю рот и не нахожу ни одного слова. Его взгляд цепляется за мой, как крючок. Медленный, внимательный, будто он ищет ответ не в словах, а глубже.

В голове шумит кровь, в груди что-то переворачивается. Хочется отвернуться, убежать, но ноги будто приросли к полу.

— Эрлан… — начинаю, но голос предательски глохнет.

Он не двигается, но от него исходит такое напряжение, что воздух дрожит между нами. Мы на расстоянии пару метров друг от друга, и мне кажется — стоит сделать шаг, и я утону.

— Папа! Папочка! — звонкий голос Саи разрывает тишину, как выстрел. Дверь распахивается, и в кабинет влетает вихрь в розовом платье и с растрепанными косами. Маленький ураган. Она несется прямо к Эрлану, врезается ему в колени, обвивает руками, словно боится, что он исчезнет.

Я вздрагиваю. Воздух мгновенно трескается, будто от перепада температур. Только что между нами натянулась невидимая нить, а теперь — реальность. Громкая, живая, безжалостная.

Эрлан подхватывает дочь на руки. Его лицо, еще секунду назад мрачное, смягчается. В глазах — то тепло, которое я никогда не видела направленным на себя. Он целует девочку в макушку, она что-то быстро щебечет, показывая ему рисунок.

Я стою с бумагами, как лишняя. Горло сжимается, в груди — боль, тупая, давящая. Все становится на свои места. Между нами — не просто воздух, не просто страх. Между нами — жизнь, к которой я не имею права прикасаться.

Он смеется, отвечает дочери, даже не глядя в мою сторону. И я понимаю: вот она, стена, через которую не пробиться. Чужая радость, в которую нельзя вмешиваться.

Отступаю к двери, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Чувства к этому человеку — запрет. Потому что за его спиной — семья, прошлое, обязательства. А за моей — пустота, которую он никогда не должен заполнить.

17

Пару дней мне удается избегать Эрлана. Я делаю вид, что занята до беспамятства, ношусь с бумагами, проверяю отчёты, выдумываю дела, лишь бы не столкнуться взглядом. Он тоже будто сдаёт позиции — ни попыток заговорить, ни намёков на встречу. Сначала я чувствую облегчение, такое острое, как первый глоток воздуха после долгого нахождения под водой. Но проходит час, другой, день — и вдруг внутри пусто. Тишина его отсутствия давит, будто стены базы стали шире, а воздух тяжелее.