Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 22)

Шум гравия за спиной заставляет меня вздрогнуть. Машина подкатывает к крыльцу, фары режут темноту, и в этот час это выглядит тревожно — слишком поздно для новых постояльцев. Двигатель стихает, и в свете фонаря я вижу, как из машины выходит Лиза. Кардиган небрежно накинут на плечи, походка уверенная, почти вызывающая. Следом — женщина постарше, ухоженная до кончиков пальцев, с тем типом внешности, где красота уже не в молодости, а в привычке быть первой.

Они идут рядом, почти синхронно, переговариваются шепотом, и в их движениях есть что-то общее — одинаковый поворот головы, одинаковый холод в глазах. От этого зрелища внутри всё сжимается.

— Эрлан где? — резко бросает Лиза, глядя на меня, словно на прислугу.

— А что? — спрашиваю вместо ответа, не сводя взгляда с её спутницы.

Та слегка приподнимает подбородок, рассматривает меня оценивающе, как вещь на витрине, и уголки её губ подрагивают — будто она уже сделала вывод. Слишком узнаваемый взгляд, слишком похожие черты… только не могу понять, откуда.

Напряжение растёт. Воздух будто густеет, и в этот момент на веранде появляется Эрлан — за ним его брат. Лицо Эрлана каменеет, когда он замечает женщин.

— Мама?

18

Присматриваюсь к женщине внимательнее, вдруг в чертах её лица проступает знакомое. Та же линия подбородка, тот же хищный изгиб бровей, уверенность в каждом движении. Да, в ней есть что-то от Эрлана, только у него это сила, а у неё — власть. Та, что подавляет без усилий, одним взглядом.

Не верится, что она — его мать. Слишком холодная, слишком собранная, как будто не женщина, а скала, к которой никто не посмеет прикоснуться. Но отрицать очевидное глупо — сходство слишком явное. Правда есть правда, какой бы неприятной она ни казалась.

Лиза, довольная и почти ликующая, скользит по мне взглядом и без слов велит исчезнуть. Мол, иди, девочка, это не твой уровень. Я делаю вид, что не замечаю, продолжаю стоять у перил веранды, словно застряла между чужими мирами.

Брат Эрлана отводит взгляд. Он не подходит, не произносит слова «мама», не делает и шага навстречу. Лицо напряжено, будто каждое слово, сказанное сейчас, способно взорвать старую мину. Эрлан рядом — такой же настороженный, каменный, но под этим камнем чувствуется дрожь. Не страх, а что-то вроде внутреннего сопротивления.

Воздух между ними звенит, будто натянутая струна. Никаких объятий, никаких радостных восклицаний, только молчание, в котором клокочет старое, неразрешённое. Лиза будто впитывает всё это, наслаждается чужим напряжением, как актриса, оказавшаяся в центре давно задуманной сцены.

А я стою и думаю: кто здесь кому враг, кто жертва, а кто палач? Все члены семьи, смотрят так, как у людей, давно потерявшие доверие друг к другу.

— Я знаю, что произошло с Эльханом. Я хочу увидеться с ним! — голос женщины дрожит не от слабости, а от ярости. В её глазах — не просьба, а приказ, привычка, с которой ей редко кто осмеливался спорить.

— Ты же понимаешь, что это невозможно, — тихо произносит Эрлан, словно боится громким словом задеть что-то острое, невидимое, натянутое между всеми присутствующими. Его взгляд скользит к брату — тот стоит чуть в стороне, опершись о перила, и смотрит в небо. Холодно, безучастно, будто всё происходящее не имеет к нему никакого отношения.

— Дед не позволит, — добавляет Эрлан, уже тише, почти шепотом.

Женщина резко поворачивается к Эрену, в её движении — металл, решимость, гнев, отчаяние, всё сразу.

— Ты должен его уговорить! Эрен! — её голос срывается, в нём слышна боль, неумело спрятанная за напором.

Эрен медленно поворачивает голову. В его глазах нет ничего, кроме холодного презрения.

— Вы знаете, — произносит он глухо, ровно, будто каждое слово выверено, — что не имеете права видеть Эльхана. Вы сами от него отказались. Официально. Так какие теперь требования?

Он делает шаг вперёд, в голосе начинает звенеть ярость, от которой воздух будто сжимается.

— Внезапно проснулись материнские чувства? — рявкает он, и это уже не слова — удар.

Все вокруг вздрагивают. Лиза нервно моргает, женщина бледнеет, Эрлан лишь замирает, будто готов в любой момент схватить брата за руку. Эрен выдыхает, медленно, тяжело. Секунда — и он снова будто из мрамора. Ни одной эмоции. Только тишина и гул крови в ушах. Женщина делает шаг назад, словно действительно получила пощечину. Её глаза блестят — не то от слёз, не то от злости.

— Ты не имеешь права так со мной говорить, — шепчет она, едва сдерживая дрожь в голосе. Эрен криво усмехается.

— Не имею? — тихо, почти ласково, но от этой ласки хочется спрятаться. — Вы давно лишились права называться матерью. Так с какой стати я должен подбирать слова?

Тишина падает на всех, как тяжелое покрывало. Даже ветер, кажется, стих. И только где-то в темноте, за домом, собака тревожно лает.

Я уже жалею, что не ушла тогда, когда Лиза незаметно кивком велела ретироваться. Судя по ее побледневшему лицу, она и сама теперь бы с радостью исчезла, только поздно. Мы обе стоим посреди чужой драмы, и воздух вокруг словно становится гуще, тяжелее. Напряжение висит, как грозовая туча перед разрядом.

— Если с Эльханом что-то случится… если он умрёт… — женщина вдруг срывается, голос с хрипом, с отчаянным надрывом, будто кто-то вырвал у неё последние силы. Она бьёт себя кулаком по груди, чуть не заваливается вперёд, из её горла вырывается жалобный, почти животный вой. — Это всё будет на вашей совести!

Я вздрагиваю. Даже Лиза морщится, будто от громкого хлопка. Но братья остаются неподвижны, как два камня. Эрлан — с ледяным выражением лица, без малейшего намёка на сочувствие. Эрен — с тем же холодом в глазах, что может обжечь сильнее, чем крик.

Женщина обессиленно оседает на ближайшее кресло, цепляется за подлокотники, будто за якорь. Слёзы не катятся, они где-то внутри, замерли на границе гордости и боли. Она смотрит на Эрлана, умоляюще, с вызовом, с болью, а он будто не видит. Даже не моргает.

Сцена до невозможности театральная, но от этого не легче. Наоборот, становится не по себе. Кажется, я стою слишком близко к чему-то, что лучше бы не видеть.

У меня мелькает догадка, и сердце делает неловкий рывок. Эльхан… значит, ещё один брат? Ещё один сын этой женщины? Тогда кто же она для них всех — мать, проклятье, причина их холодной войны?

Я ловлю на себе взгляд Эрена — мимолётный, острый, как лезвие. И понимаю, что видела слишком много. Лиза сжимает свои руки и взглядом мечется по всей веранде, словно потерялась. И в тот момент я точно понимаю: эта семья — не просто сложная. Она взрывоопасная. И если Эльхан действительно на грани смерти… то вместе с ним что-то умрёт и в этих людях.

— Почему при нашем разговоре посторонний? — ледяным тоном бросает женщина, резко выпрямляясь. Взгляд — тяжелый, надменный, как у человека, привыкшего видеть перед собой только тех, кто склоняет голову и кто ей нужен. Её глаза останавливаются на мне, и в них читается всё: раздражение, презрение, непонимание, как я вообще посмела находиться здесь. Я инстинктивно хочу сделать шаг назад, но замираю.

— Это администратор базы, она… — торопится вставить Лиза, голос у неё сладкий, но с подковыркой.

— Это моя правая и левая рука, — голос Эрлана режет воздух, как хлыст. Он не повышает тон, но каждое слово звучит так, будто в нём сталь. — Без неё я калека.

Воздух густеет. Молчание. Все трое — Лиза, его мать и Эрен — синхронно переводят взгляд на него. Я тоже смотрю, не веря своим ушам. Это признание очень неожиданно и вообще не в стиле этого горца. Мои впечатления о нем неверные? Лиза первая приходит в себя.

— Интересное у тебя определение для персонала, — ядовито замечает она, взглядом будто режет меня пополам. — Теперь, видимо, у нас не просто администратор, а особа, без которой ты жить не можешь?

— Лиза, — Эрлан произносит её имя тихо, но в этом «тихо» скрыт приговор. — Если хочешь выяснять отношения, выбирай время и место. Не перед людьми, которых ты считаешь «персоналом».

Лиза прикусывает губу. Но мать Эрлана подхватывает:

— И всё же, сынок, это неуважительно — обсуждать семейные вопросы при посторонних. Женщина должна знать своё место.

По мне знатно проходятся — с улыбками, в которых больше яда, чем в словах. Каждая фраза, будто специально подточена под то, чтобы задеть, сделать больно, ткнуть в больное место. Я чувствую, как внутри всё закипает — хочется съязвить, бросить что-то колкое, чтобы поставить этих дам на место, показать, что не я здесь прислуга, не я пришла с протянутой рукой. Знаю, как умею жалить словами, и в другой ситуации давно бы уже отчихвостила их обеих, показала, где раки зимуют.

Но сейчас язык будто прилипает к нёбу. Я стою перед ними и не понимаю, что правильно — огрызнуться или промолчать. От их тонких усмешек меня будто бросает в дрожь. Каждая их фраза как пощёчина. Я хочу ответить, но где-то глубоко внутри щёлкает инстинкт самосохранения. Это не тот бой, где нужно выигрывать словами.

Холодок пробегает по спине, мурашки поднимаются до затылка. Я почти физически чувствую себя голой под их взглядами. Они будто видят всё — мои слабости, неуверенность, даже то, что я сама о себе стараюсь не замечать.

Хочется исчезнуть, раствориться, не быть здесь, где меня оценивают и судят, словно я вещь без права голоса. Сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладони. Глотаю раздражение, делая вид, что всё под контролем.