Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 24)

— В смысле? — я поднимаюсь на локтях, вглядываюсь в его лицо. Он предельно серьезен, даже слишком. — Попахивает Санта-Барбарой.

— Дед познакомился с моей матерью и… — начинает он, но я, ошарашенная догадкой, перебиваю.

— Родился Эльхан! — выдыхаю и прикрываю рот ладонью. — Охренеть…

Эрлан только усмехается уголком губ, без радости. А я сижу, как громом поражённая. В голове не укладывается: мать родила сначала сына от отца, потом — от деда. Это же семейный ребус с пометкой «только для взрослых».

— Я... даже не знаю, как это комментировать, — наконец шепчу. — Такое чувство, что вы все живёте в древнегреческой трагедии, только в современной обёртке.

— Почти угадала, — тихо отвечает Эрлан. — Только в нашей трагедии герои не умирают. Они просто живут дальше, будто ничего не произошло.

И почему-то от этого становится еще тяжелее, чем если бы кто-то действительно умер.

— Дед так же выкупил у матери Эльхана и отдал его отцу на воспитание, — голос Эрлана звучит глухо, будто он выговаривает слова, которые давят изнутри. — Сказал всем, что это сын Тимура Саидовича. Эльхан не знает, кто его настоящие мать и отец. Для него дед — просто дед. А мать — та, что вырастила.

Он делает короткую паузу, будто переваривает сказанное. Я сама едва могу принять эти факты. Действительно, о таким мало кому можно рассказать. Не все поймут. И примут.

— Мы скрываем от него правду, — продолжает он тише. — Потому что у него больное сердце. Любое сильное волнение может стать последним. Поэтому мы создали вокруг него кокон — тихий, безопасный мир, где никто не предаст, не обманет, не причинит боли. Эльхан живёт будто под куполом… а мы держим этот купол из последних сил.

Когда он говорит о брате, в его голосе появляется что-то нежное, почти детское. Та же мягкость, с которой он обращается только к Сае. Но сейчас она — в каждом слове об Эльхане.

Я смотрю на него и понимаю: этот мужчина способен быть жестким, хладнокровным, резким до боли… но внутри него живёт огромное, хрупкое чувство, которое он оберегает, как святыню.

И почему-то от этой мысли у меня щемит грудь. Не от жалости — от какой-то тихой, необъяснимой боли. Такой, что хочется просто взять его за руку и не отпускать.

— Почему ты мне все это рассказываешь? — шепотом интересуюсь, внутренне дрожа от предстоящего ответа. Эрлан поднимает глаза и смотрит прямо, будто смотрит в бездну. Совсем не моргает. Меня его молчание тревожит. Сто пятьсот мыслей в голове.

— Потому что ты мне нравишься.

20

Утром я просыпаюсь в своей кровати одна. В гордом одиночестве. И ощущение такое, что приход Эрлана мне приснился, если бы соседняя подушка не пахла им, я бы действиетльно подумала, что все было сном.

Внизу, в столовой шумно. Запах кофе, свежей выпечки и разговоров, перекрывающих друг друга по всюду. Посуда звенит, стулья скрипят, кто-то торопливо смеётся, кто-то нервно смотрит на часы, проверяя время выезда. Солнце ещё не успело подняться высоко, но в столовой уже чувствуется та особая усталость конца отдыха, когда все чуть рассеянны, чуть сентиментальны и немного жалеют, что уезжают.

Я прохожу между столами с дежурной улыбкой, киваю знакомым лицам, спрашиваю про сон, дорогу, погоду — стандартный набор вежливого администратора. Вроде всё как всегда, но внутри что-то тихо вибрирует. Как будто мир снаружи остался прежним, а я — нет.

Наверху, в комнате, всё ещё стоит его запах. Легкий, едва уловимый, но такой живой, что я ловлю себя на мысли: хочу вернуться туда и просто лечь обратно в постель. Снова почувствовать рядом тепло, даже если всё это всего лишь иллюзия.

Он ушёл, не сказав ни слова. И вроде бы логично — мы не пара, не друзья детства, не те, кто должны объяснять свои поступки. Но всё равно внутри чуть ноет. Может, хотел избежать лишних разговоров. Может, струсил перед собственными чувствами. А может… просто решил не оставлять за собой следов.

Стараюсь не думать. Стараюсь. Но получается плохо. Каждый раз, когда кто-то произносит «Эрлан» — будь то в разговоре сотрудников или гостей, — сердце глупо дёргается, будто дали разряд от электричества. Я злюсь на себя за это, но сделать ничего не могу.

Снаружи всё чинно: подаю кофе, решаю мелкие организационные вопросы, шучу с персоналом. А внутри — каша. Странная смесь облегчения и разочарования. Облегчения, что он не сделал шаг дальше — не разрушил всё до основания. И разочарования, что, возможно, он и не собирался.

Пару раз ловлю себя на том, что ищу его взглядом — между людьми, у ресепшена, возле джипа. Но его нигде нет. Может, уехал с братом. Может, спит после бессонной ночи. Может… просто передумал.

Глупо. Вчера он был рядом, обнимал, делился чем-то настоящим, и я чувствовала — это не игра. А сегодня будто кто-то вычеркнул ночь из реальности, оставив только запах на подушке и лёгкую, почти болезненную память о тепле чужих рук.

Живу одним днём, повторяю себе. Сегодня — кофе, улыбки и бронь на следующую неделю. Завтра — кто знает. После вчерашнего я окончательно убедилась: планы — это роскошь для тех, у кого жизнь не переворачивается с ног на голову в одну ночь.

Я выдыхаю, поправляю футболку, наливаю себе чашку кофе и думаю: если всё это действительно было — я не хочу, чтобы это оказалось ошибкой. Но если это сон — пусть он никогда не заканчивается.

Когда вокруг остаются последние гости, которых один из рабочих базы обещал довезти до города, мне становится не по себе от внезапной тишины, и я иду к конюшне. Девчонки отказываются от помощи с привычной бравадой: «Хватит — справимся сами». Пожалуй, так и есть, они и до моего приезда умудрялись без меня. Зато два часа верхом, прогулка возле гор и у меня в голове снова будет порядок. Ни один мужчина на свете не стоит того хаоса, что у меня сейчас в голове, так что конная терапия — святое дело.

Выбираю гнедую кобылу — Мари. Быстро седлаю её и только тогда соображаю, что шляпа осталась в комнате. Ну да ладно: густые волосы — не шляпа, но солнца хватит и так. Мари лениво подергивает хвостом, а я с удовольствием отдаюсь тропе, которая петляет у подножия гор, между осинами и колючим кустарником. Воздух такой чистый, что кажется, он смывает не только дорожную пыль, но и лишние мысли.

Честно признаюсь себе: я слишком откровенно вела себя в последние дни — и получила по заслугам. Сама виновата. Но есть и плюсы: Эрлан сунул меня в реалити-проверку ночной выходкой не тогда, когда могло быть хуже, а до. За это ему отдельный презрительный поклон. Мерзавец, — мысленно браню я его и тут же улыбаюсь: злость лечит.

К полудню разворачиваюсь и лечу обратно, позволяя Мари самой выбирать тропу. Она явно знает дорогу лучше меня: то сбавит шаг, то внезапно прибавит. Внезапно лошадь заржала и, не спрашивая моего мнения, ломанула вперёд. Пришлось крепче зажать поводья, она учуяла что-то, и это «что-то» явно не для прогулки.

Вижу издали силуэт — кто-то верхом скачет мне навстречу. Чем ближе, тем яснее: это Эрлан на своем жеребце. Оказавших ближе, вижу, как в его карих глазах сверкают молнии, но лицо спокойно. Он будто из гранита. Осаждает коня, не делает ни шага навстречу, не машет, просто сидит и ждёт, как будто испытание терпения — это он сейчас ставит мне.

Откуда-то внутри всплывает сарказм: «Какой романтик — жаль не в пижамных штанах сел на лошадь». Хочу показать ему язык, но тяну улыбку в практичную маску. Мари аккуратно подскакивает, я подъезжаю и понимаю, что это тоже спектакль. Он держит дистанцию, а я — персонаж, который либо сдаётся, либо огрызается. И мне, признаюсь, нравится испытывать себя, особенно когда в роли судьи выступает человек, которого так раздражаю.

Когда мы оказываемся рядом, он молчит. Я молчу. И оба прекрасно знаем, что молчание здесь говорит громче слов. Подбородок — чуть вверх, взгляд — колючий. Я ощущаю, как адреналин весело щекочет под ребрами. Мари фыркает, будто тоже в нетерпении.

Хочу, что язвительное сказать, ужалить его побольнее, чтобы тоже думал, чего я такая на взводе. Эрлан вообще не проявляет никаких эмоций. И его «потому что ты мне нравишься» уже кажется выдуманной историей.

Горю желанием вступить с ним в эмоциональные выяснения отношений. Мое настроение чувствует Мари, она цокает копытами, лошадь нетерпеливо мотает головой, а я тяну поводья, чтобы не выдать свое нервное возбуждение. Эрлан сидит ровно, как эшафот: плечи расправлены, подбородок чуть ввысь, и в общем-то ему очень идет образ «я всё решаю здесь сам».

Он не пытается как-то сбавить градус между нами, просто смотрит. И в его взгляде читается, что вопрос не «кто ты», а «насколько далеко ты готова зайти». Мне хочется ответить едким комментарием, но сначала я позволю себе маленький тест — улыбнуться так, чтобы на лице отразилась вся моя ирония.

Кобыла и жеребец чувствуют наше напряжение, нюхают воздух, фыркают, роют копытами землю. Я будто плююсь ядовитыми словами:

— Явился не запылился, — говорю тихо. — Или ночь — спектакль для избранных?

Он медленно поворачивает голову. Его лицо не меняется, но голос режет так, что у меня по коже бежит мурашка.

— Что за выходки, Наташа?

— Что? — вскипаю, как электрический чайник. — А что я должна думать в ситуации, что сложилась между нами? Я решила, что между нами что-то есть…