Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 23)

И именно в этот момент Эрлан поворачивается к матери. Его движение резкое, будто удар ножом по натянутому канату. Его взгляд, как стена, за которую я внезапно оказываюсь спрятана. И этот контраст — между их холодом и его уверенностью — выбивает из колеи сильнее, чем все их колкости вместе взятые.

— Женщина знает своё место, если рядом с ней мужчина не забывает о своём, — бросает он сухо. — А здесь все знают, где чьё место.

Мать моргает. Лиза опускает глаза, будто по лицу ударили. Эрен чуть приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает редкое, почти невидимое одобрение. Стою и не дышу. Внутри щёлкает, словно защёлка, которую только что открыли изнутри.

Первый раз за всё время я чувствую, что он не просто защищает меня как сотрудницу. Нет, в его голосе нечто большее. Что-то, что не нуждается в объяснениях. Он видит меня. И не стыдится этого ни перед кем.

— Наташа, — спокойно произносит он, не оборачиваясь к остальным. — Проверь, чтобы им приготовили ужин, комнаты. Потом можешь идти отдыхать.

Я киваю, чувствуя, как в груди поднимается горячая волна — смесь благодарности, смущения и чего-то, что я стараюсь не называть. Поворачиваюсь к выходу и, уходя, чувствую на себе взгляд — острый, прожигающий, не Лизы, не его матери, а его. И у меня мурашки.

19

Пролистываю ленту соцсетей, пальцы скользят по экрану, а мозг отказывается отключаться. Сна ни в одном глазу. Всё внутри крутится, как сломанный вентилятор — шумно и бесполезно. События вечера, словно кто-то нажал «повтор», снова и снова всплывают перед глазами.

Эрен — ледяной, как будто ему вены вместо крови заливают жидким металлом. Его мать — женщина, от которой веет слишком ухоженной болью и выученной жалостью. Эрлан… будто держится на пределе, но старается не выдать. Я не понимаю их. Ни одного из них. Почему оба так отстранённы от матери? Почему в её голосе — шантаж, а не материнство? И кто вообще этот несчастный Эльхан, о котором все говорят, как о призраке?

А Лиза… О, Лиза! Сколько ума нужно, чтобы притащить на базу женщину, которую здесь, судя по всему, видеть не хотят? Она же явно знала, куда и с кем идёт. Что, решила устроить семейную драму в прямом эфире с участием зрителей? Если да, то сценарий вышел на редкость ядовитым.

Я листаю дальше, лайкаю кота, будто это может вернуть меня в норму. Не помогает. Смешно — я в центре чужой бурной семейной драмы, где каждый со своим скелетом в шкафу, и единственная без костюма — я. Для них. И вроде бы я не при делах, но чувствую себя, как свидетель на месте преступления: вроде случайно оказался, но выйти теперь не можешь.

Телефон в руке нагревается, глаза режет от света экрана, но отложить не получается. В голове одна мысль крутится: зачем всё это? Почему именно сейчас? И почему у меня ощущение, что то, что я сегодня видела, только верхушка айсберга, под которым скрывается что-то очень, очень неприятное.

Слышу тихий, почти робкий стук, будто кто-то не сомневается тревожить на ночь или нет. Сердце тут же подпрыгивает, словно узнало звук раньше меня. Поднимаюсь, босиком подхожу к двери, осторожно открываю и замираю.

На пороге стоит Эрлан. Полуночный свет, пробивающийся из окна, вычерчивает его силуэт. На нем только пижамные штаны, босые ступни на холодном полу, волосы чуть растрепаны, взгляд — усталый и сосредоточенный. И эта улыбка… легкая, ироничная, но с какой-то трещиной, будто за ней спрятано что-то болезненно живое.

Он не говорит ни слова. А я не спрашиваю. Просто стою, глядя на него, и чувствую, как в груди растет что-то, похожее на тревогу и желание одновременно. Воздух между нами натянут, как струна. Один неверный вдох и всё сорвется.

Понимаю, что он не должен быть здесь. Что его шаг к моей двери — нарушение всех границ, и всё же… в этом есть странная уязвимость, от которой перехватывает дыхание. Впервые он выглядит не как тот, кто контролирует всё, а как человек, которому на короткий миг понадобилось чужое присутствие, чтобы не развалиться изнутри.

Он смотрит на меня молча, будто ищет в моем лице разрешение остаться. И я не знаю, что страшнее — закрыть дверь или впустить его. Выбираю второе. Он делает шаг, и воздух вокруг будто сгущается. От его тела исходит жар, кожа покрывается мурашками, сердце бьется где-то в горле. Я не успеваю ничего осознать, просто чувствую, как спиной упираюсь в холодную стену, а его ладони обхватывают мое лицо. И в следующую секунду — поцелуй.

Он не осторожничает. Этот поцелуй, как жажда, как долгий сдерживаемый голод, в котором нет ни тени сомнения. Его губы горячие, настойчивые, а мои губы откликаются сами, будто всегда ждали именно этого момента. Мир рушится, растворяется. Я больше не думаю, кто мы, что между нами, что будет завтра. Есть только этот миг, его дыхание, тепло, вкус, сила рук, удерживающих меня у стены.

Когда он, наконец, отрывается, в комнате стоит тишина, только наши прерывистые вдохи. Он опускает лоб к моему, будто собирается что-то сказать, но не говорит. Я закрываю глаза, ловлю его дыхание на своих губах и впервые за долгое время просто позволяю себе быть рядом, не думая о последствиях.

Я почти уверена, чем всё закончится. Его руки, его дыхание, этот хрипловатый вдох с оттенком усталости — всё обещает продолжение. Сердце бьётся быстрее, тело дрожит, пока он ведёт меня к кровати. Я успеваю мысленно готовиться к буре, к взрыву, к ночи, которую потом можно будет стыдливо и счастливо вспоминать.

Но буря не приходит.

Эрлан просто ложится рядом, подтягивает меня к себе и прижимает так, будто боится, что я исчезну. Молча. Без лишних движений. Без намёков на страсть, хотя его тело горячее, дыхание всё ещё сбивчивое. Он утыкается носом в мои волосы, тяжело вздыхает — и всё.

Я лежу, не дыша, пытаясь понять, что происходит. Где поцелуи, где то самое безумие, которого я ждала? И в то же время внутри всё мягко екает. Эти объятия не про желание. Они про усталость, про доверие, про то, что он наконец-то позволил себе быть живым.

Я чувствую, как под ладонью бьётся его сердце. Оно глухо откликается моему. Я улыбаюсь в темноту, стараясь не шевелиться — вдруг вспугну этот хрупкий момент, когда человек, которого боятся, просто держит меня, как спасение.

— У меня очень странная семья. Если смотреть со стороны, то может показаться, что все успешные, самодостаточные и довольные жизнью, — говорит Эрлан, и я чувствую, как в его голосе проскальзывает едва уловимая усталость.

Я невольно задерживаю дыхание. Такие признания — редкость. Обычно он скуп на личное, будто каждое слово о себе отрезает по кусочку от чего-то внутреннего. А тут вдруг — сам начал.

Слушаю внимательно, даже моргать боюсь. Всё-таки личная история Канаевых — не то, что можно нагуглить между рецептами и советами по саморазвитию. О фамилии я, конечно, слышала. В регионе Канаевы — почти бренд: бизнес, власть, влияние. Старший брат рулит семейной империей, в которой, кажется, есть всё — от судоходной компании до газет. Средний — тот самый ледяной прокурор, что умеет смотреть так, будто видит сразу и душу, и налоговые декларации. И только Эрлан — единственный, кто выбрал горы и базу отдыха «Горные вершины».

Не столица, не дорогие костюмы и приемы. Горы. Камни. Туристы, забывающие, как зовут собственных детей, после первой бани и чачи.

А ещё — младший брат, о котором никто ничего не знает. Эльхан. Прямо как фамильная тайна, тщательно запертая в сейфе. Ни фото, ни намёка, будто человек существует только в разговорах.

Я улыбаюсь в темноте — странная семья, говоришь? Да это ещё мягко сказано. Если бы о них сняли сериал, жанр бы не определили: то ли драма, то ли триллер.

— Женщина, которая приехала с Лизой, ваша мать?

— Она моя и Эльхана мать. Эрен и Эмир — от другой, — Эрлан тяжело вздыхает, улавливая в моем растерянном «ммм» не вопрос, а сплошное недоумение. Я действительно ничего не понимаю. Без сто граммов тут не разобраться.

— Во главе семьи стоит дед — Саид-Мурад Канаев, — продолжает он, глухо, словно рассказывает не о себе, а о ком-то постороннем. — У него был сын, Тимур Саидович. Он был женат, любил свою жену, и она родила ему двух сыновей — Эмира и Эрена. Всё было идеально… пока отец не сошел с ума от красивой, алчной женщины. Она родила ему ребёнка. Ради выгоды, не из любви.

Возникает долгая, вязкая пауза. Я чувствую, как внутри все стягивается, будто уже знаю, что он скажет дальше.

— Она родила меня, — глухо произносит Эрлан. — Отец... купил меня у матери. Просто взял и купил. Отдал своей жене, чтобы воспитала как родного.

Он говорит спокойно, но этой мнимое спокойствие режет без ножа. Я вижу, как у него дергается челюсть, как пальцы сжимают край простыни. Глаза — холодные, как камень, но где-то глубоко в них живет боль мальчишки, которого вырвали из одной жизни и заставили жить чужую.

Меня накрывает волной — жалость, злость, тревога, всё разом. Хочется обнять его, но боюсь — он не тот, кто принимает жалость. У него кожа обожжена недоверием, и к ней лучше не прикасаться.

— Купил, — тихо повторяю я, будто проверяя, правильно ли услышала. Эрлан усмехается, но усмешка выходит жесткой:

— Да. В нашей семье любовь измеряли не чувствами, а суммой на счёте, — глухо произносит Эрлан. — Дед не знал всех тонкостей этой истории, не вникал. Ему было некогда. Если бы хоть немного проявил интерес, возможно, через пару лет не попал бы в ту же ловушку, что и его сын.