Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 21)

Он где-то за пределами базы, занят делами, а я сижу на своем рабочем месте и ловлю себя на глупой мысли — скучаю. Просто потому, что его нет рядом, не мелькает в коридоре, не бросает короткого взгляда через плечо.

Сейчас рядом только Сая. Сидит напротив, высунув язык от сосредоточенности, и рисует. Карандаш скрипит по бумаге, в воздухе пахнет воском и терпением. Для своего возраста она рисует удивительно — линии уверенные, цвета живые. Иногда даже смысл проскальзывает — то солнце сквозь шторм, то девочка с чемоданом на краю дороги. Я фотографирую, тайком заливаю в сеть, не указывая автора. Подписчики гадают, кто художник, восхищаются, видят глубину там, где, возможно, просто детская честность.

Лиза, кстати, исчезает так же внезапно, как и появляется. Чемодан — и след простыл. Словно сбросила ответственность, как тяжелую куртку. Саю оставляет, не предупредив, не попрощавшись. На базе никто не удивляется, будто привыкли, будто это часть её расписания.

Сая не плачет. Только иногда поджимает губы, глядя в окно, и тихо спрашивает, когда вернётся папа. И от этого у меня всё внутри выворачивается. Я не её мать, не обязана чувствовать так остро, но чувствую. Потому что вижу — в её тишине больше любви и ожидания, чем во всех громких словах взрослых. А ещё потому, что понимаю: я скучаю по тому же человеку.

Ближе к вечеру база будто выдыхает. Солнце медленно сползает за хребет, и воздух становится прохладным, звенящим, как горный ручей. Постояльцы собираются на веранде — кто с чашкой кофе, кто с бокалом вина. Смеются, переговариваются, делают последние фото на фоне уходящего дня. Завтра часть из них улетает, остальные — следом, и на базе наступит короткая пауза. Полтора суток тишины, если это вообще можно назвать тишиной.

Я сижу на ступеньке у входа, наблюдаю, как в сумерках мерцают огни гирлянд. Кто-то играет на гитаре, кто-то тихо поёт, и всё это складывается в уютный вечерний гул, под который приятно думать о пустяках, которые как бы касаются и не касаются меня. О том, что утром придётся поднимать персонал пораньше, чтобы собрать завтраки в дорогу. Что надо проверить, хватает ли стирального порошка, не закончился ли кофе для гостей. Что кухонная посудомойка опять начала барахлить — звук у неё такой, будто кто-то там пытается выбраться наружу.

В голове — список дел своих и вообще всего, что касается базы. Сдать бельё в прачечную, подшить штору в третьем номере, обновить посты в соцсетях, чтобы база не теряла активность. Заодно написать гостям, кто бронировал даты на конец месяца, подтвердить заезд. Всё мелочи, но без них тут всё рассыплется, как карточный домик.

Где-то на кухне смеются девчонки из персонала — моют посуду, спорят, кто завтра будет вставать в шесть. Пахнет свежим хлебом, и этот запах делает вечер ещё спокойнее.

Я ловлю себя на мысли, что люблю эти часы. Когда все на виду, но никто не требует внимания. Когда дела не давят, а просто ждут своего времени. Когда можно позволить себе пару минут просто сидеть, смотреть на горы и слушать, как ветер треплет деревья над верандой.

И всё же где-то глубоко, под этим слоем привычной рутины, живёт другое чувство — странная, тихая тревога. Как будто вместе с уходом гостей база на время останется без защитного шума, и придётся снова столкнуться лицом к лицу с тем, от чего я всё это время прячусь — с самим Эрланом.

— Папа! — визг Саи взрывает спокойствие вечера, будто кто-то бросил камень в гладь воды. Девочка слетает с крыльца, не чувствуя ступеней под ногами. Я поднимаю голову от планшета и щурюсь на звук мотора. Въезжает тёмный внедорожник — чужой, не из тех, что стоят на стоянке базы. Пыль клубится за ним, солнце цепляется за капот.

Я встаю, машинально вытирая руки о шорты. Сая уже несётся к машине, как будто чувствует, что там — он. Хотя у меня сомнения. Но дверца распахивается, и из неё выходит Эрлан. Высокий, в чёрной футболке, с усталым лицом и всё тем же спокойствием, которое почему-то действует на меня, как разряд тока. Он подхватывает дочь, подкидывает в воздух, ловит. Сая хохочет, звонко, искренне — так смеются только дети, у которых мир пока не раскрошен.

Я невольно улыбаюсь, но улыбка быстро гаснет. Со стороны водителя выходит мужчина. Незнакомый, но отнюдь не случайный. Движется уверенно, как человек, который знает, куда пришёл и зачем. Сая на миг замирает, как будто что-то вспоминает, потом протягивает к нему руки. Он берёт её легко, будто делал это сотню раз, усаживает на руку, и девочка, не задумываясь, прижимается к нему щекой.

Меня будто пронзает током. Что-то в их жестах — в естественности, в том, как Сая держит его за воротник — вызывает тревогу. Как будто передо мной чужой кусочек их жизни, в который я не должна заглядывать. Эрлан идёт рядом, чуть наклонив голову, что-то говорит мужчине, и тот кивает. Они оба выглядят так, будто возвращаются домой.

Пока они приближаются к крыльцу, воздух между нами густеет. Гости на веранде украдкой наблюдают, кто-то шепчется, но я их не слышу. Всё внимание — на этих двоих. На мужчину, который держит ребёнка, и на Эрлана, рядом с которым я вдруг чувствую себя посторонней. Сердце колотится — от непонимания, от странной зависти, от смутного страха.

— Наташа, папа приехал! — Сая сияет, как солнечный луч, выскочивший из-за туч. Радость у неё на лице такая искренняя, что невозможно не улыбнуться в ответ. Я киваю, но радость девочки лишь на мгновение рассеивает странное напряжение в воздухе.

Мужчина, стоящий рядом с Эрланом, бросает на меня взгляд — холодный, изучающий, как будто оценивает не человека, а обстановку. Его глаза тёмные, без отражения, будто стеклянные. От них веет чем-то опасным и непредсказуемым. Я непроизвольно передёргиваю плечами, будто он взглянул слишком глубоко, туда, куда никто не должен заглядывать. Хочется накинуть что-то на плечи, укрыться от этого взгляда, спрятаться.

— Это мой брат, — спокойно, почти равнодушно произносит Эрлан, будто представляет кого-то незначительного. — Приехал отдохнуть на денек.

— Ясно, — выдавливаю я, хотя внутри ни капли ясности нет. Наоборот — будто кто-то невидимый провёл ногтем по стеклу. Скрежет внутри головы.

— Для нас ужин найдётся? — говорит Эрлан, уже теряя интерес к разговору.

— Я попрошу накрыть для вас…

— В кабинете, — перебивает он, не глядя. Поднимается по ступенькам, но вдруг останавливается и бросает через плечо:

— А где Лиза?

— Она уехала, — спокойно отвечает Сая, словно сообщает о чём-то привычном. Её голос звенит детской уверенностью, а глаза сияют — она улыбается дяде.

Мужчина — тот самый брат — отвечает ей улыбкой, но в этой улыбке нет тепла. Она сдержанная, как будто натянутая. И всё равно от неё дрожит воздух. Если это его самое мягкое выражение лица, то страшно представить, каким оно становится, когда он злится.

Эрлан хмурится. Его лицо темнеет, как небо перед бурей. Он коротко кивает и проходит мимо меня, здороваясь на автомате с гостями на веранде. За ним — брат. Его шаги тяжёлые, уверенные, будто каждый звук под ногами отмеряет время до чего-то неизбежного.

Я стою, как вкопанная, глядя им вслед. Вечерний свет сгущается, тени становятся плотнее. Воздух густой, пахнет грозой.

Они разные — Эрлан и его брат. Один будто из камня, другой из льда. Но всё же что-то общее между ними есть. Нечто опасное, хищное, притягательное и настораживающее одновременно. Что-то такое, от чего хочется держаться подальше, но глаза сами тянутся следить за каждым движением. Где-то глубоко внутри рождается ощущение: буря не за горами.

Я передаю на кухню просьбу подогреть ужин для босса и его гостя. Голос стараюсь держать ровным, но слышу, как выдает дрожь в конце фразы. Возвращаюсь к кабинету, пытаюсь глазами и мимикой выманить Саю наружу, изображаю из себя клоуна, но она только фыркает и жмется ближе к Эрлану. Потом и вовсе показывает мне язык — мелкая бестия — и залезает к нему на колени, как будто всегда там и сидела. Эрлан машинально придерживает её, тихо что-то говорит брату. Оба выглядят слишком спокойно, слишком собранно, будто между ними только деловой разговор. Но воздух в кабинете натянут как струна.

Я прикрываю дверь и, не оглядываясь, ухожу. С каждым шагом по коридору дышится чуть легче, хотя сердце всё равно бьётся слишком часто. На веранде пахнет кофе, тёплой древесиной и чуть влажным воздухом гор. Остатки гостей рассеиваются по номерам — кто-то тащит чемодан, кто-то лениво зевает, кто-то смеётся, снимая последние фото на фоне заката. Жизнь базы возвращается в свой привычный, размеренный ритм.

Я беру поднос, начинаю собирать чашки и тарелки. Каждое движение выверено, чёткое, почти механическое. Так проще — не думать. Не вспоминать, как Сая прижималась к отцу, как этот брат смотрел на меня, будто сквозь кожу видит пульс.

Мозг всё время пытается подсунуть ненужные мысли — кто он, зачем приехал, что у них с Эрланом происходит на самом деле. Я отгоняю их, как назойливых мошек. Это не моё дело. Я всего лишь сотрудница. Гости уедут, всё стихнет.

Только почему-то не стихает внутри. Где-то под рёбрами всё ещё вибрирует лёгкое напряжение. Я ставлю поднос, вытираю руки о фартук и смотрю в сторону кабинета — туда, где за закрытой дверью сидят двое мужчин с одинаковыми глазами. И где-то внутри закрадывается странное, неприятное предчувствие, будто всё самое важное только начинается.