Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 33)

— Но мы знаем друг друга всего…

— А это важно? — перебивает он. — Люди иногда живут вместе десять лет, а потом узнают, что всё было ложью.

Это попадает точно в меня. И про него с Лизой. Отвожу взгляд в сторону. Внутренний голос кричит: «Скажи ему! Сейчас! Пока всё не поздно!». Я, вздохнув, тихо произношу:

— Я просто… хочу быть уверенной, что ты не передумаешь. Что однажды не скажешь, что это была ошибка. Мне не вынести ещё одной.

Эрлан тихо смеется. От его смеха у меня мурашки по коже. Я млею от того, как сияют его глаза, как в уголках таится смешинка, а губы улыбаются.

— Наташа, я допускаю ошибки ежедневно. Но выбирать тебя не похоже ни на одну из них.

Он целует меня. В этот раз мир сжимается до размеров кровати, на которой мы лежим. До его рук на моем теле. До его дыхания на моем лице. Прерывая поцелуй, секунду смотрит друг другу в глаза, и одновременно начинаем смеяться. Потом вновь целуемся, теряя контроль над своими чувствами. Все вокруг растворяется, остается только ощущение, что я не одна. Что меня хотят, любят, выбирают. Когда страсть между нами стихает, сердце успокаивается, Эрлан пальцами дотрагивается до моей щеки и шепчет:

— Теперь ты моя. Не забывай этого.

У меня нет желания спорить, возмущаться этими собственническими нотками. Внутри даже нет глухого раздражения. Я закрываю глаза и улыбаюсь. Сейчас мне хочется быть чьей-то. Его.

27

После завтрака дом будто выдыхает. Становится тише. Большая часть гостей уезжает в горы, лошади фыркают вдалеке, шаги работников рассеиваются по территории, и остаётся ровный, спокойный шум.

Я закрываю журнал регистрации, поправляю ручки в стакане, выравниваю ступку бумаг, и наконец, позволяю себе потянуться. Спина хрустит приятно, будто позвонки встают на свои места. Пожалуй, единственный момент за день, когда можно просто… побыть с собой наедине.

Медленно иду по коридору, прохожу мимо гостиной, но внезапно замираю в дверном проёме, будто спотыкаюсь об невидимое препятствие.

Посреди комнаты, прямо на пушистом ковре, сидит Сая. Маленькая, аккуратная, сосредоточенная. Перед ней выстроена армия разных по мастям лошадей — кто-то пасётся, кто-то стоит в стойле, кто-то «бежит» по ковру. Девочка сама с собой ведёт серьёзный диалог, бормочет что-то о том, кто сегодня дежурит, кто болеет, а кто плохо себя вёл. То ли ферма, то ли ранчо, то ли целая страна в миниатюре.

И сердце у меня сжимается так, что я почти слышу этот звук. Она… одна. Слишком маленькая, чтобы быть такой одинокой.

Мне хочется подойти — нет, не просто подойти, а опуститься рядом, согреться её присутствие и стать для неё близким человеком, к которому она может обратиться в любой момент. Разбавить её игру своим голосом, своим вниманием. Просто быть рядом, хотя бы несколько минут.

Но я не двигаюсь. Не уверена, что ей это нужно. Не уверена, что имею право.

Сая после похищения матерью и бабушкой стала тише. Вроде та же — активная, быстрая, с её вечными забавными словечками, с неожиданными вопросами, от которых у меня иногда ступор. Но… в её глазах теперь иногда появляется тень. Быстрая, мимолётная, как вспышка молнии за тучами. Настораживающая. И каждый раз, когда я ловлю эту тень, у меня по спине пробегает холодок. Эрлан не говорит об этом. Ни слова. Он закрывает эту тему так же плотно, как дверь в свой кабинет. А я… и не лезу. Боюсь, что моя попытка понять будет похожа на вторжение в святое. Но от этого не легче.

Замечаю, что в последнее время Сая всё реже остаётся одна на базе. Чаще где-то снаружи — с лошадьми, с Марком или Леной, с ребятами из конюшни. Будто стены дома стали давить на неё. Будто ей нужно больше воздуха, больше свободы. И сейчас, глядя, как она расставляет лошадей по цветам и характерам, мне хочется спросить — чего ты боишься, малышка? Что сидит в тебе так глубоко?

Медленно делаю тихий вдох и на цыпочках захожу в гостиную, неспешно подхожу к малышке и сажусь неподалеку. Не лезу в личное пространство, не навязываюсь, но рядом.

Сая оборачивается и вдруг улыбается — широко, искренне, по-детски. И мне будто кто-то легонько снимает тяжесть с груди. Я тоже улыбаюсь ей в ответ, мягко, с облегчением, словно мы обе сейчас сделали шаг навстречу друг другу.

Я присматриваюсь к ней внимательнее. Волосы распущенные, чуть спутанные, явно кто-то расчесывал на ходу. Неопрятно, но мило. И платье — редкость для нее. Тонкое, с маленькими цветами. Я машинально смотрю на свое — тоже платье сегодня. Странное совпадение, приятное.

— Ты сегодня очень красивая, — говорю осторожно и протягиваю руку к её темным прядям. Пальцы едва касаются волос, мягких, тёплых. — Но мне так хочется сделать тебе прическу. Хочешь косички?

— Да! — Сая согласна кивает, подвигается ближе, словно ждет этого целый день.

— Подожди минутку. Сейчас принесу расческу и резинки.

Я почти бегу к ресепшену, чтобы не дать себе времени передумать. Беру первую попавшуюся расчёску, резинки — яркие, детские — и торопливо возвращаюсь. Сая сидит в том же положении, что я ее оставила, она, будто боялась, что если шевельнётся, момент исчезнет.

Малышка такая серьезная сейчас. Смотрит перед собой, держит лошадку в руках — ту самую, любимую, с облупившейся краской на шее. Пальчики аккуратно гладят игрушечную шерсть. И во всём её виде — ожидание и какая-то тихая надежда.

Я опускаюсь рядом, осторожно собираю волосы, разделяя их на две ровные части. Она не шевелится. Тихо сидит, доверяя мне полностью, и от этого доверия внутри что-то перехватывает. Аккуратно провожу расческой по первой пряди — медленно, стараюсь не дергать. Волосы мягкие, шелковые. Малышка вздыхает едва слышно и чуть-чуть приваливается плечом. Мне так странно становится в этот момент. Будто я примеряю роль, которую всегда боялась даже произнести вслух.

— Не сильно натянуто? — тихо спрашиваю, приглаживая ладонью непослушную прядь.

— Нет, нормально, — отвечает Сая, слегка наклоняя голову, чтобы было удобнее.

От нее сладко пахнет, смесь шоколадного печенья и шампуня. Заплетаю первую косу, осторожно перебирая тонкие, шелковистые волосики. На ощупь волосы как у ее отца. Приятно их трогать. Странный трепет в груди заставляет меня сглатывать ком в горле. Меня затапливает неконтролируемая нежность к этой малышке, хочется обнять ее и утопить в своей ласке и внимании. Хочется, что она рядом со мной находилась без напряжения, без страха что-то сделать не так, просто тихое доверие.

Нервно облизываю губы, делаю вид, что сосредоточена на косичке, но на самом деле с трудом подбираю слова:

— Саюшка… можно тебя спросить? Только если не хочешь — не отвечай.

Девочка слегка кивает. Нервничаю. Любить Эрлана сложно, ведь помимо крутой фамилии, влиятельных родственников, у него есть дочь, которая для него очень важна. Мнение Саи играет не последнюю роль.

— А как ты… ну… — сглатываю. — Как ты думаешь, если папа будет… встречаться с кем-то? Может быть, жить… с другой женщиной. Что ты об этом думаешь?

Сая не выглядит удивлённой. Ощущение такое, что не раз об этом думала. При моем вопросе неопределенно пожимает плечами — движение маленькое, но невероятно взрослое.

— Мама всё равно будет приходить, — уверенно говорит она. — Папа с мамой друзья. Мама будет приезжать. Я знаю.

— Угу… — киваю, несмотря на то, что малышка не видит кивок. У меня сомнения, что ее мама будет приезжать, но вслух об этом не говорю.

— А папа… — Сая делает паузу, будто ищет самое точное слово. — Он должен чаще улыбаться.

— Улыбаться?

— Да, — девочка поворачивает лицо, заглядывая ей в глаза. — Он редко улыбается. Только когда ты рядом.

У меня перехватывает дыхание, будто кто-то изнутри расправляет крылья, мешая нормально вдохнуть. Сердце сбивается с ритма, и я, чтобы не выдать себя, делаю вид, что сосредоточена на пряди волос в пальцах.

Я раньше не замечала, точнее не понимала, что рядом со мной Эрлан другой. Но сейчас, оглядываясь назад, кусочки складываются в единую картину. Он улыбался в нужные моменты, шутил, позволял себе что-то мягкое в голосе только рядом со мной. И это контрастировало с тем, как он разговаривал с остальными: коротко, жестко, как будто время — ресурс, а люди — помехи.

Ирония в том, что я первая считала себя просто частью его рабочих будней. А оказывается — нет. Его взгляд становился теплее, стоило мне появиться в комнате. Он задерживал на мне глаза дольше, чем нужно. И каждый раз, когда он подходил ближе, все внутри меня будто подрагивало, словно кто-то дергал за тонкие нити глубоко под кожей.

— Ты думаешь, что рядом со мной у него хорошее настроение? — спрашиваю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. Сая сидит тихо, и я начинаю плести колосок.

— Да, — отвечает она кратко, с какой-то детской уверенностью, будто говорит очевидную вещь.

И я понимаю по её тону — обсуждать ей это не хочется. Она просто констатирует факт. А у меня в голове от её «да» все переворачивается. Если он действительно меняется рядом со мной.… Если его настроение зависит от меня…

Мурашки поднимаются по позвоночнику, расползаются по плечам. Стоит только вспомнить, как он касается меня — вроде невзначай, но пальцы будто прожигают кожу. Как будто он ставит на мне свои невидимые метки.

Когда его ладонь ложится на мою талию, я едва дышу. Когда он скользит пальцами по щеке, у меня внутри всё трепещет, будто сердце перепутало ритм и пытается найти новый, подходящий под его дыхание. Когда он целует… Господи… Мне кажется, мои губы помнят каждое его движение, как отдельный язык. Они горят, как будто он оставляет на них невидимое пламя — нежное, обволакивающее, от которого невозможно уйти.