Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 34)

Сая чуть двигается, и я возвращаюсь к косе. Она сидит тихо, доверчиво, а я плету и думаю о мужчине, который так спокойно вплелся в мою жизнь, что я не заметила, как стала зависеть от его теплоты, запаха, прикосновений. И от одной только мысли о нем каждая клеточка трепещет, как если бы он стоял сейчас прямо за спиной.

— А ты сейчас сильно занята? — спрашивает Сая, когда я закрепляю резинку на конце косы и опускаю руки. Голос у нее тихий, но в нем есть надежда. Такая чистая, такая простая, что у меня внутри что-то сжимается.

— Пока свободна, — бросаю взгляд на часы.

Два часа у меня, может, чуть больше. Не бог весть что, но и не крохи. В моей прежней жизни я могла прожечь это время в телефоне или бегая по чужим проблемам. А здесь… здесь каждая минута с этим маленьким человеком кажется возможностью. Попробовать стать частью ее мира. Построить мостик, который не обрушится, стоит мне сделать шаг вперед.

Мы поднимаемся с пола. Я протягиваю ей руку, и она цепляется за мои пальцы так уверенно и так естественно, будто мы делали это всегда. Улыбается широко, бесхитростно, и я отвечаю ей той же улыбкой.

В такие моменты мне никогда не понять Лизу. Как можно уйти от двух удивительных людей — маленькой девочки с глазами, в которых помещается целая вселенная, и мужчины, который держит на себе этот дом, эту землю и, кажется, весь мир? Неужели ее сердце молчит, когда она вспоминает их? Неужели ее не терзает сожаление?

А меня терзало бы. Я бы, наверное, умерла от мысли, что оставила их. Впрочем, ее отсутствие сейчас — моя удача. Мне не нужно бороться за место в жизни Саи. Просто быть рядом. Просто не разрушать доверие.

Я даже не спрашиваю Эрлана, что он собирается говорить дочери, когда та заметит, что мама приезжает все реже и реже. Этот разговор — не мое поле боя. Пока. Но если однажды он попросит меня быть частью объяснений… я приму. Потому что в этой семье я не чувствую себя чужой.

Мы выходим на террасу, и Сая вырывает ладонь из моей. Это неожиданно, что я теряюсь. Секунда и малышка в платье уже мчится по лужайке. Она подхватывает забытый кем-то мяч — маленький, детский — и пинает его в мою сторону. Мяч катится, прыгая по траве, а я ловлю его ногой и чувствую, как улыбка сама растягивает губы.

Я не стою в стороне — это вообще про меня больше не работает. Я разгоняюсь и отправляю мяч обратно. Сая визжит от радости, как будто забила гол и выиграла чемпионат мира.

Наверное, со стороны действительно забавно смотреть на две девчонки в платьях, гоняющие мяч между ромашками и клумбами. Но пусть смеются. Стереотипы — для тех, кто боится жить. А мы — живем.

И пока мы играем, ветер подхватывает края моего платья, солнце греет плечи, и меня накрывает чувство, которое я боялась даже произносить вслух. Однажды я назову эту девочку своей. Не потому что хочу заменить ей мать — нет. А потому что семья — это не про кровь, не про формальности, не про чьи-то штампы.

Семья — это когда никто не чужой. Когда двое смотрят на тебя и прижимают к себе просто потому, что ты с ними.

Сая смеется и снова бежит за мячом, а меня накрывает волна бушующей радости, что я едва дышу. И я не боюсь будущего. Я жду его.

— А тебе идет ребенок. И если бы ты захотела, эта малышка могла быть наша.

Голос за спиной мгновенно парализует меня. Ни одна мышца не подчиняется. Пальцы, которыми только что держала мяч, будто чужие. В груди сдавлено, как если бы ледяная рука ухватила меня за сердце и начала медленно сжимать.

Я не поворачиваюсь. Не могу. Память послушно подсовывает мне его лицо, его интонации, его бесконечные «мы», которые всегда означали «я».

Антон. Мое прошлое. Тот, кто умел одним предложением превращать меня в пыль.

Я знала, что от прошлого не избавишься простым жестом. Это не муха, которой достаточно надоедливо помахать ладонью, пока она не улетит. Прошлое — как паразит. Оно цепляется зубами в кожу и сидит там, пока не вырвешь вместе с мясом.

Присутствие Миланы и Роберта на базе уже казалось предвестником беды. Маленькое, невинное напоминание о том, что за мной тянется длинный шлейф разрушенного доверия и унижений. Но я, как дура, надеялась. Надеялась, что чудо случится. Что прошлое побрезгует моим настоящим и пройдет мимо.

Сая в этот момент смеется где-то у меня перед глазами. Мяч укатился, она бежит за ним вприпрыжку. А у меня в позвоночнике тонкая трещина. Вот-вот сломается, и сложусь пополам. Секунда. Еще секунда. И я чувствую, как эта трещина начинает расходиться.

Он стоит слишком близко. Я это знаю без поворота головы. Воздух вокруг меня меняется. Набухает чем-то ядовитым. И вдруг понимаю: катастрофы не предупреждают сиренами. Они всегда шепчут тихо, почти ласково. С тем самым голосом, который ты когда-то называла родным.

28

Я сижу на террасе, подставив лицо солнцу, делаю вид, что изучаю телефон, но в реальности просто стараюсь не думать. Не думать о том, что он приехал. Не думать о том, что прошлое снова дышит мне в затылок. Антон стоит напротив, опершись о перила, будто бы случайно. Солнце подсвечивает его профиль, высокий нос, четкая линия подбородка, небрежно уложенные светлые волосы. Он всегда был слишком красивым для того ада, который нес в себе.

— Как тебе здесь? — спрашивает он спокойно, будто мы старые приятели, а не люди, имеющее общее прошлое.

— Нормально, — отвечаю я, не поднимая взгляда. — Работа, съемки, ведение брони. Всё как у всех.

— Я думал, ты ненавидишь такие места. Вроде уединение не про тебя, как и нахождение вдали от шумного города. Аул вместо столицы? Серьезно?

Я поднимаю глаза. Антон прищуривается, и уголок губ насмешливо приподнимается. Вопрос — проверка границ. Проверка меня на искренность. Если бы он приехала в первый же день моего приезда, я бы пыталась соврать. Сейчас я четкое понимаю, для чего и кого я здесь. Антону об этом знать не стоит.

Я делаю вдох, откладываю телефон в сторону и тянусь к чашке с кофе, стоящей на перилах. Горечь распределяется по языку, как когда-то его равнодушие по моим нервам. В начале наших отношений я дышала им, а в конце, думала, что он не достоин моих переживаний.

— Зависит от компании, — произношу спокойно.

В его глазах мелькает искра — знакомая, раздражающая. Он ловит мои реакции, как раньше ловил мои движения в постели. Я знаю это чувство: наблюдение, оценка, попытка заглянуть вглубь, куда посторонним вход запрещен. Антон посторонний.

— Значит, сейчас некомфортно? — тихим голосом интересуется, склоняя голову на бок. Его взгляд цепкий, раздражающий до безумия. Удивительно, что раньше на подобное не обращала внмиания, считала, он просто хочет быть в курсе моих чувств.

— Не обязана тебе отвечать.

Слышу смешок. Антон расслабляется и мягко улыбается, словно хочет меня расположить к себе. Качает головой и не скрывает того, что забавляется ситуацией. Он всегда умел меня читать по дыханию, по паузе, по тому, как я отстраненно смотрю или стискиваю пальцы. Я для него открытая книга, и сейчас очень хочется закрыться и повесить замок.

— Ты на взводе, — говорит так уверенно, будто читает новый абзац. — Удивительно. Обычно ты реагируешь спокойнее.

— Ты забыл, как именно я реагировала. Ты видел только то, что хотел видеть.

Антон двигается ближе ко мне, сокращая между нами расстояние, словно пытается стереть все одним движением. Хочется отодвинуться подальше. Я чувствую запах его парфюма — терпкий, знакомый, взрывной. С каждым вдохом этот запах проникает внутрь, насыщается мою кровь. Мне хочется отстраниться, но ноги не слушаются.

— Я ничего не забываю, Наташа, — тихо произносит он. — Просто пытаюсь понять…

— Что?

— Ты злишься из-за моего приезда или из-за того, что наши отношения не закончились?

Его вопросы как пощечины. Мне хочется огрызнуться, съязвить как-то и за иронией скрыть свою растерянность. Мелькают воспоминания: его руки на моих бедрах, его дыхание у моей шеи, бесконечные обещания, в которые я верила как в молитвы. Предательство. Оскорбления. Ночами — его тело, утром — его равнодушие.

Ставлю чашку на ближайший столик, скрещиваю руки на груди, будто пытаюсь закрыться. Понимаю, слишком мало времени прошлом, чтобы совсем-совсем не реагировать на Антона. Может кому-то удается за раз все перечеркнуть, мне нужно время. И клин клином.

— Мы закончили, Антон. Мы поставили точку в тот момент, когда ты мне изменил.

Антон медленно наклоняет голову, его снисходительный взгляд заставляет меня сжать зубы. Через мгновение взгляд меняется, в нем нет ни злобы, ни вины — только та самая опасная уверенность, из-за которой женщины с ума сходят.

— Нет. Мы её так и не поставили, — произносит он мягко. — Ты просто убежала.

Под ногами качается земля. Или у меня внезапно ноги потеряли устойчивость. Когда пытаешься поставить точку, обстоятельства насильно пытаются нарисовать запятую. Губы растягиваются в улыбку, за которой я скрываю все, что Антону не следует знать.

Я чувствую, как вдоль позвоночника бегут мурашки. Кажется, я снова стою на краю, и если проявляю слабость, прогнусь под очарование Антона, я вновь окажутся там, где была слабая.

— И если ты действительно хочешь поставить точку… — он почти шепчет, — скажи мне это глаза в глаза. Не убегай.