Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 35)

Слова Антона висят в воздухе, как сладкий, удушливый дым. «Не убегай». Как будто все эти месяцы я не жила, а просто отсиживалась в кустах, ожидая его разрешения прекратить паническое бегство.

Ирония поднимается из-под слоя зажатости и настороженности, горькая и спасительная. Она выжигает растерянность, оставляя после себя холодный, острый осколок. Я медленно разжимаю скрещенные на груди руки, опускаю их и смотрю ему прямо в глаза. Те самые глаза, в которых когда-то тонула, а теперь вижу лишь хорошо отрепетированный спектакль.

— Глаза в глаза? — мой голос звучит тихо, почти задумчиво. — Хорошо, Антон. Слушай внимательно, раз уж чтение мыслей у тебя сегодня не срабатывает. Точку ставят оба. Один может хоть сто лет рисовать в воздухе каллиграфические запятые, но если второй взял и ушел, не оглядываясь — это и есть точка. Самый жирный в мире восклицательный знак. Ты просто опоздал ее увидеть.

Я делаю шаг вперед, не сокращая, а наоборот, утверждая дистанцию. Запах его парфюма теперь кажется не взрывным, а приторным, как дешевые духи в лифте.

— Ты хочешь понять, злюсь ли я из-за твоего приезда? — продолжаю я, и губы сами собой растягиваются в улыбку, лишенную всякой теплоты. — Я не злюсь. Я испытываю легкое недоумение. Как к бельевой моли, которая объявилась спустя сезон, считая, что ее тут ждали. Меня бесит твоя наглость, да. Бесит это позерство — приехать, встать в красивую позу и требовать финальных титров, как будто наша жизнь была блокбастером, а не низкобюджетным фарсом, где ты постоянно путал партнерш по сцене.

Я вижу, как дрогнула мышца у него на скуле. Хорошо. Пусть видит не рыдающую жертву, а циничную стерву, которой он и помог родиться.

— Наши отношения закончились не тогда, когда ты изменил, — говорю я, и каждое слово падает, как камень. — Они сдохли гораздо раньше. Ты просто был слишком занят собой, чтобы заметить трупный запах. А я была слишком глупа, чтобы перестать его дезинфицировать иллюзиями. Так что спасибо той… как ее… Лере? Кате? Неважно. Она просто поставила последнюю точку в уже готовом тексте. За что ей, кстати, отдельное спасибо. Сэкономила мне кучу времени.

Антон молчит. Его уверенность дала первую трещину, и сквозь нее проглядывает что-то недоуменное, почти обиженное. Он не ожидал такого тона. Ждал слез, истерики, слабости — всего того, что давало бы ему власть, возможность «простить» или «утешить». Не ожидал холодного, отполированного сарказма.

— Ты изменилась, — наконец произносит он, и в его голосе звучит странная нота — не упрек, а скорее констатация факта, который его… разочаровывает.

— О, боже, — я притворно-восторженно поднимаю брови. — Наблюдательность! Это новое слово в твоем лексиконе. Да, Антон, изменилась. Сгнившее — выбрасывают. На его место ставят что-то новое. Это и называется — жизнь. А не бег по кругу в одной и той же вонючей клетке.

Внутри все дрожит. Этот раздрай, это противоборство: яростное желание выплеснуть ему все в лицо и тут же сжаться в комок от старой, унизительной боли. Он — как тот якорь, который не отцепить. Не потому что он ценный, а потому что он намертво врос в днище корабля, стал частью его конструкции. Его можно ненавидеть, можно пытаться забыть, но факт его существования в моей истории отменить нельзя. Он — по умолчанию. Фон, шум, ошибка, с которой придется жить. И самое мерзкое — где-то в потаенных глубинах все еще живет та девочка, которая на его улыбку отвечала учащенным пульсом. Эту девочку хочется придушить.

— Мы сказали все друг другу? — спрашиваю я, переводя взгляд куда-то за его плечо, в солнечную даль. Разговор исчерпан. Каждая фраза далась с таким напряжением, что мышцы спины задеревенели. — Ты получил свое «глаза в глаза». Можешь ставить галочку.

Я разворачиваюсь, чтобы уйти. Чтобы оставить его одного с его красивым профилем и непоставленными точками. Мне нужно пространство, воздух, нужно стереть это ощущение его взгляда на своей коже.

И в этот момент мой взгляд падает на фигуру в проеме двери, ведущей из дома на террасу.

Эрлан.

Он стоит неподвижно, прислонившись к косяку, руки скрещены на груди. Сколько он здесь — неизвестно. Минуту? Пять? С самого начала? Его лицо — непроницаемая маска из гранита и льда. Ни тени эмоций. Ни удивления, ни любопытства, ни осуждения. Просто наблюдение. Холодное, абсолютное, всевидящее. Его взгляд скользнул по моему лицу, потом перешел на Антона, и в этой бесстрастности было что-то более пугающее, чем любая ярость.

Он все слышал. Каждое колкое слово, каждый скрытый подтекст. Он видел этот спектакль двух бывших, полный старых ран и нового яда.

И в этот миг мое недавнее позерство, моя броня из сарказма показались жалкой бумажной ширмой. Перед этим безмолвным судьей, который не произнес ни звука, я вдруг ощущаю себя обнаженной. Вся грязь прошлого, весь этот «низкобюджетный фарс» оказался выставлен на свет, на обзор его равнодушных глаз.

Антон, заметив направление моего взгляда, оборачивается. На его лице мелькает мгновенное замешательство, сменившееся привычной, самоуверенной оценкой нового «зрителя».

Я стою неподвижно, зажатая между ними. Между своим ядовитым, красивым прошлым и ледяным, нечитаемым настоящим. И понимаю, что точка, которую я так уверенно провозгласила, снова превращается в зыбкое, ненадежное многоточие.

— Наташа обсуждала со мной возможность поселиться на вашей базе. Говорит, что свободных номеров нет, а мне очень хочется провести тут время среди гор, рек и таких чудесных людей, — Антон очаровательно улыбается. Его улыбка — отточенный инструмент, который он применяет к людям, от которых что-то нужно.

— Мест нет, — произношу я твердо, не отрывая взгляда от Эрлана.

Он кивает. Один короткий, деловой кивок. Но молчит. Это молчание гуще и тяжелее любого крика. Я физически ощущаю, как где-то глубоко внутри него со щелчком закрывается стальная дверь. Расстояние между нами, еще секунду назад измеряемое теплом и пониманием, вдруг вырастает в ледяную, непроходимую стену. Мне нужно успеть объяснить, пока трещина не превратилась в пропасть.

— На этой базе отдыхают мои друзья, я могу перекантоваться на раскладушке у них в номере, пока не появится свободное местечко для меня на пару… недель, — Антон смотрит на меня. Его взгляд — липкая паутина, но последнее слово действует как удар током.

— Недели? — резко поворачиваюсь к нему. — Да ты с ума сошел, — шиплю сквозь зубы.

— Однажды ты гнев сменишь на милость, милые бранятся, только тешатся, — воркует он, заглядывая мне в глаза с такой сладкой наглостью, что кулаки сами сжимаются. Но в этот момент я слышу шаги.

Эрлан разворачивается и уходит. Не резко, не демонстративно. Просто перестает быть частью этой сцены. Его спина — прямая, не выражающая ничего личного — медленно удаляется по коридору.

В груди что-то обрывается. Сердце замирает на ударе, а потом все чувства мгновенно покрываются в ледяную корку, превращаясь в одну сплошную, острую панику. Прозевала. Позволила этому арлекину из прошлого все испортить.

Я срываюсь с места и бегу. Не иду, не догоняю — именно бегу, подгоняемая животным страхом потерять то, что стало важнее воздуха. Бегу за человеком, который сумел пробудить во мне что-то настоящее. Который заставил меня поверить, что я могу не просто выживать, а снова чувствовать. Я дорожу им. Я не могу позволить какому-то призраку с обаятельной улыбкой разрушить это из-за дешевой театральной сцены.

Настигаю его у дверей кабинета, хватаю за рукав. Он останавливается и медленно поворачивается. Его лицо — маска из гранита. Взгляд, который я вижу, не имеет ничего общего с тем, каким он смотрел на меня вчера. Это взгляд начальника на подчиненную, допустившую непростительный промах. Холодный. Отстраненный. Без единой трещинки. В этих глазах нет ни вопроса, ни упрека, ни даже простого интереса. Есть только лед. И я понимаю, что опоздала. Стена уже выросла. И теперь мне предстоит разговаривать с ней.

29

Желание опустить руки накрывает с головой. Развернуться, собрать вещи, купить билет и раствориться. Повторить сценарий, проверенный на Антоне. Но я ловлю себя на мысли, что бегство теперь — не освобождение, а поражение. И я не хочу проигрывать. Не ему. Себе.

Я делаю шаг вперед и вхожу в кабинет следом за ним, закрывая дверь. Звук щелчка кажется оглушительно громким.

Эрлан уже занял место за своим массивным столом, превратив его в баррикаду. Он не смотрит на меня, перебирая бумаги с видом человека, которого оторвали от крайне важного дела. Я опускаюсь в кресло для гостей напротив, чувствуя себя как на допросе.

Нервно облизываю пересохшие губы, пальцы сами собой мнут край подола платья. Нужно найти слова. Не те, что рвутся наружу с истерикой, а точные, как скальпель, чтобы вскрыть этот нарыв непонимания, не повредив ничего живого.

— С Антоном покончено, — начинаю я, и голос звучит чуждо и ровно. — Я поставила точку в тот день, когда купила билет на самолет. Дважды в одну реку не входят, особенно если знаешь, что она отравлена. Я не собираюсь обесценивать ни свои чувства, ни чужие. То, что было между нами... оно другое. Настоящее.

Он поднимает взгляд. Не сразу. Сначала склоняет голову набок, будто изучая странный экспонат. Затем берет матовую черную ручку и начинает постукивать ее торцом по столешнице. Тук. Тук. Тук. Ровный, методичный звук, врезающийся в тишину. Он не говорит ни слова, но эта ручка — продолжение его молчания, холодное и раздражающее.