Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 37)

Я вжимаюсь в него всем телом, стараясь стереть каждую миллиметровую щель между нами. Если бы была возможность раствориться, залезть ему под кожу, под ребра, туда, где бьется его сердце, и спрятаться там навсегда — я бы это сделала без колебаний. Его запах, его тепло, вкус его поцелуя — это моя новая реальность, мой единственный берег. Но я знаю, что сейчас мне нужно от него отплыть. Чтобы самой, своими руками, без его помощи и защиты, разобраться с призраками прошлого. Чтобы прийти к нему не с грузом, а налегке. Чтобы наше «после» не было отравлено «до».

Мы отрываемся друг от друга почти одновременно, когда воздуха уже совсем не остается. Лбы касаются, дыхание сбивчиво и горячо. Его глаза так близко, в них больше нет ни льда, ни усталости — только темная, бездонная глубина, в которой я тону.

— Я вернусь, — выдыхаю я, и это не просьба, не надежда. Это обещание. Себе и ему. — Обязательно вернусь.

Я отступаю на шаг, и мои пальцы с трудом разжимаются, отпуская его рубашку. Разворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Потому что знаю, если обернусь сейчас, увидев его застывшую фигуру в кресле, я не сдержу клятву и побегу назад. А мне нужно идти вперед. Теперь у меня есть, к чему возвращаться.

30

Я стою посреди гостиной, скрестив руки на груди в плотном, защитном жесте. Молчу. Смотрю, как солнечный луч осторожно ползет по голому полу, как золотая змея, зависящая от малейшего колыхания штор. Движение такое медленное и неотвратимое, как само время.

Делаю шаг. Затем еще один. Звук шагов гулко отражается от стен и потолка, возвращаясь ко мне эхом. Это не просто звук в пустой комнате. Это звук внутри меня. Он подчеркивает, оттеняет ту новую, выбранную мной пустоту, которая возникла здесь после того, как я поставила жирные, бескомпромиссные точки. Тишина после долгого шума.

Забавно, горько и очень по-человечески. Когда-то, кажется, в другой жизни, я вкладывала всю душу в каждый миллиметр этого пространства. Выбирала оттенок краски, спорила с продавцами ковров, часами искала ту самую лампу, свет от которой должен был сделать это место домом. Я пыталась насильно создать уют, сшить из обоев, мебели и бытовых ритуалов то самое чувство — желание возвращаться сюда. Желание, чтобы эти стены обнимали после трудного дня. Но ткань оказалась непрочной, а ритуалы — пустыми.

Моя бывшая жизнь застряла где-то тут. Не в стенах, а в мельчайших частицах: в пыли, забившейся в стыки паркета, которую я так тщательно вымывала; в едва заметных вмятинах на полу от ножек дивана, где мы… нет, где я сидела одна, пока Антон задерживался. Думала, что на работе, как позже оказалось, что совсем не там.

Здесь осталась жизнь, сотканная не из любви, а из привычек, которые становились все горше. Из неоправданных надежд, которые я, как дура, вешала на него, словно новогодние игрушки на чахлую елку. И, конечно, из удобства. Его удобства. Удобства жить за мой счет, пользуясь моей энергией, моими амбициями и моими квадратными метрами, как прочным, надежным тылом, который всегда прикроет, обогреет и не спросит лишнего.

Солнечный луч наконец добирается до того места, где стояла та самая лампа. Того самого «уютного» уголка. Теперь там лишь яркое, беспощадно пятно света на пустоте. И в этой пустоте — освобождение.

Взгляд скользит по углам. Вот здесь, у окна, стояло его любимое кресло, на котором он восседал с видом короля, уверенного, что его присутствие — уже бесценный дар. А на кухне я снимала свои первые робкие видео о завтраках, старательно кадрируя так, чтобы в кадр не попала груда грязной посуды, оставшейся после его трапезы. Антон никогда не ценил то, что я делала. «Ты чего возишься?» — спрашивал он, проходя мимо. «Это же работа», — оправдывалась я, чувствуя нелепую вину за то, что занимаю наше общее пространство своим «ерундовым хобби».

Хобби, которое через год стало приносить в пять раз больше, чем его зарплата. Ирония в том, что именно тогда «ерунда» волшебным образом превратилась в «нашу общую перспективу». Моя съемка, мой монтаж, мои бессонные ночи — вдруг стали нашим. Он начал говорить «мы прорвемся», «наши доходы». Все, что я зарабатывала, по умолчанию становилось общим. При этом с его стороны не было ни капли реальной помощи или поддержки. Даже эту квартиру, купленную мной в ипотеку, он считал больше своей. Он с удовольствием обсуждал, как «мы» вложим «наши» деньги в новую технику. Вкладывала, естественно, я. Как и в курсы, и в рекламу. А он вкладывал свое «экспертное мужское мнение» о том, какие ракурсы мне выгоднее и как надо правильно жить.

Меня, конечно, на все не хватало. В холодильнике не всегда стояли свежеприготовленные блюда, из стиральной машины не сразу исчезала гора вещей, а цветы на подоконниках засыхали от недосмотра. Я разрывалась между необходимостью снять контент, ответить на комментарии, договориться о рекламе и обязанностью приготовить ужин «как у нормальной женщины». Уют так и не наступил. Наступала только изматывающая усталость и тихое, гложущее чувство, что я играю не свою роль в чужой, скучной пьесе. Приоритетом всегда было его настроение, его комфорт, его непоколебимая уверенность, что мой успех — это просто приятный бонус к его жизни, а не результат моего титанического труда. Я ставила себя на паузу, лишь бы не создавать ему дискомфорта. И в этом была какая-то особая, ежедневная унизительность.

Сейчас эти стены — просто бетон и обои. Никакой магии, никакой ностальгии. Только голый факт: здесь я теряла себя по кусочкам, пока от меня не осталась одна сплошная, напряженная, вечно виноватая тень. Тень, которую ни во что не ставили и за которую никто не сказал спасибо.

Подхожу к импровизированному столу — тумбочке, оставленной новым хозяевам. Беру ручку. Она кажется непомерно тяжелой. Каждый росчерк на бумаге — это не просто подпись. Это жирная, окончательная черта между «было» и «никогда больше». Между жизнью на паузе и жизнью в настоящем времени.

— Вы абсолютно уверены, что хотите продать так быстро? Можно было бы выждать, поторговаться, — голос риелтора звучит отстраненно-деловито. Она видит квадратные метры и проценты. Она не видит клетку.

— На сто процентов, — отвечаю я, и мой голос звучит тверже, чем я ожидала. — Мне деньги нужны не для того, чтобы просто жить дальше. А чтобы жить правильно. С чистого листа. Без долгов прошлого, даже бетонных.

Ставлю последнюю подпись. Раздавливаю буквы так, что ручка едва не рвет бумагу.

Готово.

Поворачиваюсь и в последний раз обвожу взглядом это место. Не очаг, не гнездо. Бетонную коробку моих старых, наивных ошибок. Теперь она — просто история. А у историй, как известно, есть одно прекрасное свойство: их можно закрыть и больше никогда не перечитывать.

— Все в порядке? — спрашивает риелтор, собирая документы.

— Да, — говорю я и улыбаюсь. Впервые по-настоящему. — Теперь — все.

Воздух в зале густой от парфюма, притворного смеха и всеобщего желания быть увиденным. Это не тусовка. Это театр, где каждый играет в успешность так самозабвенно, что давно забыл, где заканчивается роль и начинается он сам. Камеры щелкают, сторис снимаются на ходу, улыбки выверены до миллиметра. Мне хочется выдать каждому по «Оскару» за лучшую попытку скрыть тоску. Я стою в своем единственном по-настоящему своем платье, чувствуя его ткань на коже как легкую броню, и слушаю этот белый шум из слов: «охваты», «прогрев», «коллаборация», «его новый мерч».

И потом я вижу его. Антон. Он в своей стихии — там, где блестит. Он не блогер, у него нет ни канала, ни проекта. Зато есть талант быть тенью при чужом свете, вечным гостем на чужом празднике жизни. Все его знают. Он тот самый парень, который мелькает то в чьих-то закулисных сторис, то красуется на втором плане на открытии, то даёт «экспертное» мнение в кадре у тех, кто пока что популярнее. Все его знают, и все делают вид, что он здесь — значимая фигура. Играет он безупречно: обнимашки, похлопывания по плечу, томный взгляд и улыбка, от которой у неподготовленных девушек сладко щемит под сердцем.

Сейчас он в центре небольшого кружка, размахивает руками, и я слышу обрывки: «…да я ее просто вытянул, она же ничего не понимала в продвижении…». Речь, конечно, обо мне. О том, как он «создавал» мой бренд.

Меня будто толкает что-то изнутри. Не ярость, а холодная, кристальная ясность. Я ставлю бокал на ближайший столик и иду сквозь толпу. Люди расступаются — мое молчаливое шествие нарушает ритм их фальшивого веселья.

Он оборачивается, чувствуя внимание. Его улыбка становится даже шире, такой же сладкой и липкой, как всегда. Он думает, я пришла играть по его правилам.

— Натка, дорогая… — тянет он руку, чтобы приобнять.

— Не называй меня так, — говорю я ровно, останавливаясь в шаге. Мой голос негромкий, но он режет гул болтовни. Я схватываю у проходящего официанта бокал и поднимаю его, не для тоста, а как знак, привлекающий внимание. Камеры, уже наведенные на него, плавно переходят на меня. Идеальный кадр. Идеальная сцена для финала.

— Пока ты тут рассказываешь, как строил мой блог, давай начистоту, — мой голос звучит теперь на всю зону, звеняще четко. — Ты в нем жил. В буквальном смысле. Моя ипотека, мои деньги на твои «стартапы», мои гонорары за твои же «дельные советы». Я тащила на себе и контент, и быт, а ты… ты тащил только свой имидж милашки, который всем здесь так нравится.