Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 39)

Аэропорт. Забираю багаж, и накатывает легкое, но отчетливое чувство дежавю. Та же суета, те же звуки, тот же путь к зоне прилета. Все будто повторяется, как в первый раз. Вот только разница — колоссальная. Тогда я выходила в незнакомый мир, не зная, что меня ждет за стеклянными дверями. Встреча с угрюмым, замкнутым мужчиной казалась просто началом новой работы. Сейчас я знаю. Я точно знаю, что он мне улыбнется.

И когда я появляюсь в зале, я сразу вижу его. Он стоит, как маяк в людском потоке. И я улыбаюсь так широко, что чувствую, как по щекам, вопреки всем моим обещаниям себе сохранять лицо, текут предательские, теплые слезы. Он замечает меня. Его взгляд цепляется, и он начинает двигаться. Не идет — рассекает толпу, как ледокол, не обращая внимания ни на кого. Просто плывет ко мне.

И вот он уже здесь. Его руки сгребают меня в охапку, прижимают к груди так крепко, что на секунду перехватывает дыхание. Я тону в его объятиях, прижимаюсь щекой к куртке, и сквозь ткань слышу гулкий, частый стук его сердца. Оно бьется в такт моему.

— Это были самые долгие четыре часа в моей жизни, — слышу я его тихий голос где-то над макушкой. В нем нет иронии, только чистая, обнаженная правда.

Я слегка отстраняюсь, чтобы увидеть его лицо. Смотрю в его карие глаза — теперь они теплые, без единой льдинки — и млею. Млею от этой редкой, такой ценной улыбки, которая трогает уголки губ и лучиками расходится вокруг глаз. И от понимания, простого и ясного: он рад мне так же безудержно, как я ему.

— Ты скучал? — задаю я дурацкий, очевидный вопрос, пока он, не отпуская моей руки, слегка оттаскивает нас в сторону, к стене, подальше от основного потока.

— Хочешь узнать, как сильно? — спрашивает он серьезно, без единого намека на шутку в голосе. Но в его глазах пляшут те самые чертики, знакомые и манящие. И я понимаю — все мои предположения верны. Сегодня мне точно обеспечена бессонная ночь. И от этой мысли по спине пробегает сладкая дрожь.

— Думаю, что догадываюсь, — отвечаю я, но вынуждена все же выскользнуть из его объятий. Здравый смысл и этикет диктуют свои правила, да и поток людей не ослабевает. Внутри все переворачивается от желания просто притянуть его к себе и забыть обо всем на свете, но мы же цивилизованные люди. Пока что.

Он берет оба моих чемодана — легко, как будто они пустые. Я иду рядом, и мы постоянно переглядываемся, словно проверяя: это правда ты? И снова улыбаемся — глупо, беззаботно, по-дурацки счастливо.

— Как думаешь, багаж весь в золотых слитках? — не удерживаюсь от шутки, кивая на чемоданы в его руках.

— Серьезно? — темные брови приподнимаются, а вопрос задан невозмутимой серьезностью. — Тогда ты прикроем базу и будем просто жить да поживать.

Я смеюсь, толкаю его плечом, и он отвечает легким толчком в ответ. Это наше танго — подтрунивание, за которым прячется слишком много нежности, чтобы вывалить ее здесь, при всех. Страхи, которые грызли меня в самолете, растворяются в этом простом совместном шаге, в этих украдкой брошенных взглядах. Они остались просто страхами. А реальность — вот она. Он здесь. И мы собираемся домой.

В машине наступает та самая, чуть тягучая тишина, которая располагает к разговору. Дорога до базы займет два часа — времени хватит, чтобы разложить все карты на столе и рассказать о своих чувствах. Настоящие карты, без блефа. От волнения меня слегка трясет, и я машинально прижимаю ладони к коленям.

Эрлан замечает мою дрожь. Его взгляд скользит по мне, он молча прибавляет температуру в салоне, думая, что мне холодно. Этот простой, заботливый жест заставляет сердце сжаться еще сильнее. Любовь — не в громких словах, а в жестах заботы.

— Мне не холодно, — говорю я тихо, ловя его взгляд в зеркале заднего вида. — Просто… Мне нужно кое-что сказать. Обсудить.

— Я слушаю, — его голос спокоен, но в нем нет отстраненности. Он весь — внимание.

Я делаю глубокий вдох, собирая мысли в кучу. Начинаю с самого яркого — с вечеринки. Рассказываю про зал, полный лицемерия, про камеры, про то, как Антон рассказывал, как «создавал» меня. И про то, как я разбила этот спектакль вдребезги, вывалив всем правду — про измены, про жизнь за мой счет, про все.

— Я поставила точку. Очень публично и очень громко, — заканчиваю я, глядя на мелькающие за окном деревья. — И теперь… теперь нам, вероятно, придется какое-то время потерпеть. Пристальное внимание. Бывшие «друзья», коллеги, папарацци от блогерства. Могут быть звонки, могут быть настойчивые визиты на базу. Мне жаль, что я могу принести с собой этот цирк. Но… — я поворачиваюсь к нему, и слова выходят твердыми, как клятва. — Я теперь не намерена уходить.

Он молчит несколько секунд, лишь его пальцы слегка постукивают по рулю. Потом он кивает, один раз, коротко и решительно.

— Я тоже не намерен отпускать, — говорит он просто. — А толпа меня не пугает. Как только ты приедешь, я просто на время отправлю Саю к Лизе.

Я замираю, удивленная. Он говорит об этом так же спокойно, как о планах на завтра. Мне казалось, что бывшая жена вычеркнута из жизни малышки.

— Я заплатил ей, — продолжает он, и в его голосе впервые слышится что-то тяжелое, неизгладимое. — Но… не хватает духа полностью лишить дочь матери. Пусть кривая, косая, эгоистичная — но мать. Единственное, что есть условия. Лиза не будет появляться на базе. Никогда. Будет отчитываться о каждой встрече. Иначе следующая выходка, подобная прошлой, повлечет за собой лишение прав. Эрен поможет реализовать эту угрозу на все сто.

Он говорит это без злобы, без пафоса. Как констатацию факта. Как холодный, выверенный план. И в этот момент я понимаю что-то очень важное про него. Эрлан никогда не будет рубить с плеча. Он не станет ломать и крушить в порыве эмоций. Он — стратег. Он взвешивает, просчитывает, находит самый болезненный для оппонента и самый безопасный для своего ребенка рычаг давления. И без колебаний нажимает на него. Его сила не в ярости, а в этой ледяной, неумолимой рассудочности. И в его готовности защищать то, что ему дорого, любыми, самыми безжалостными, но при этом — точными и законными методами.

Я смотрю на его профиль, освещенный мигающими огнями встречных машин, и чувствую не страх, а глубочайшее, почти физическое облегчение. Рядом со мной — не горячий мальчик, который бросится в драку. Рядом — взрослый мужчина, который способен построить крепость и удержать ее. И он только что дал понять, что в этой крепости есть место и для меня. Со всеми моими проблемами и прошлым.

— Спасибо, — тихо говорю я, и это единственное, что приходит в голову.

— Не за что, — он на секунду отрывает взгляд от дороги, чтобы встретиться с моим. В его глазах нет улыбки, но есть та самая, непоколебимая уверенность, на которой можно строить будущее. Я улыбаюсь, он хмыкает и вновь сосредоточивается на дороге. Дорога у нас теперь одна...

32

Нервно облизываю губы. Поправляю платье. Снова. Пальцы скользят по шелку, который кажется сейчас и слишком пышным, и слишком откровенным одновременно. Может, стоило выбрать что-то строгое, скромное, закрытое до пят? И фату подлиннее, чтобы и лицо прикрывала от всех взглядов гостей.

От этих мыслей в висках начинает стучать, а в животе холодеет и переворачивается. Меня реально тошнит. Хотелось бы свалить на «интересное положение», но нет — недавно проклятые «гости» на красной машине благополучно отбыли до следующего месяца. Возможно, их уже и не будет вовсе… Боже, о чем я думаю в такой день?!

— Ты красивая! — сзади раздается звонкий, как колокольчик, голосок.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит Сая, вся сияющая, в своем маленьком платьице-колокольчике. Ее карие глаза широко раскрыты от восторга. Видя это чистое, ничем не замутненное обожание, я чувствую, как камень с сердца немного сдвигается, давая глотнуть воздуха.

— Правда? — спрашиваю я, и голос звучит хрипловато от волнения.

Чтобы скрыть дрожь в руках, делаю легкий, неуверенный поворот. Пышная юбка вздымается облаком.

— Правда-правда! — Сая уверенно кивает, ее глаза следят за каждым движением ткани. — Ты как принцесса. Самая-самая.

Она подбегает ближе и осторожно, кончиками пальцев, трогает расшитый бисером пояс. Ее доверчивый жест, это детское восхищение — лучшая поддержка. Страх отступает на шаг, уступая место теплу, которое разливается из точки, где ее маленькая ладошка касается шелка. Нет, платье в самый раз. И фата — тоже. И все будет так же правильно и красиво, как в ее сияющих глазах. Осталось только поверить в это так же безоговорочно.

— Папа тоже волнуется, — шепчет Сая, поднимаясь на цыпочки и заговорщицки прикрывая рот ладошкой, словно выдает великую государственную тайну. — Ходит по комнате туда-сюда. Все ходит. Уже пол протер до блеска ногами. Дядьки злятся. Мне кажется, они его побьют, если он не остановится.

Я прикрываю ладонью рот, но сдержанный смех все равно вырывается наружу коротким, счастливым выдохом. Перед глазами сразу возникает картина: Эрлан, его обычно идеальная выправка, сломлена. Он мечется по ограниченному пространству, как большой, сильный и совершенно растерянный зверь в клетке. А вокруг его братья, которые наверняка уже сыты по горло этой нервной ходьбой и обмениваются многозначительными взглядами. Еще мгновение и кто-нибудь из них не выдержит и даст ему подзатыльник, просто чтобы прервать этот гипнотический ритуал.