Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 40)

И от этой мысли становится так тепло и весело на душе, что на секунду забываю о собственном парализующем страхе. Кто бы мог подумать! Эрлан. Тот самый человек, чье спокойствие казалось высеченным из гранита, чье хладнокровие в кризисных ситуациях я наблюдала не раз. Мне казалось, что вся эта свадебная суета, нервотрепка с деталями и церемонией — для него пустой звук, нечто, на что можно смотреть с легкой, снисходительной усталостью. А он, оказывается, волнуется. Сильнее, чем я. И это открытие, такое простое и человеческое, вдруг делает все по-настоящему реальным и невероятно ценным. Мы оба здесь, по разные стороны двери. Оба не в себе. И оба именно там, где должны быть.

Стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Дверь приоткрывается, и на пороге появляется Эрен. Он сначала улыбается Сае, потом его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользит ко мне. Я инстинктивно выпрямляюсь, спина становится неестественно прямой, будто на смотринах. Он вроде бы неплохой. Помогал. Но аура у него… такая, что воздух в комнате будто густеет. От него веет холодным расчетом и абсолютной, беспощадной непредвзятостью. Так и хочется зажечь свечу или перекреститься для защиты. Бедные люди, которые с ним работают. И уж тем более та, которой выпадет с ним жить. Если такая вообще существует.

Сая, увидев дядю, мгновенно теряет всю свою шаловливую уверенность. Она смущенно опускает глаза и, как мышь, юрко проскальзывает к двери, на цыпочках исчезая в коридоре. И я ее прекрасно понимаю. Эрен, хоть и улыбается сейчас уголками губ, пришел явно не для светской беседы. Оставаться с ним наедине — сомнительное удовольствие.

Я стою, переминаясь с ноги на ногу, чувствуя, как ладони становятся влажными. Он же движется с тихой, хищной грацией. Спокойно подходит к стулу, садится, не сводя с меня взгляда, и кладет на стол пачку бумаг, которую до этого держал в руке. Звук, с которым папка касается столешницы, кажется оглушительно громким.

— Это брачный договор, — говорит он. Его голос ровный, но взгляд… взгляд немигающий, пронизывающий, будто просвечивающий тебя насквозь до самых костей. Таким, наверное, смотрят на улики или на подсудимого, в чьей вине уже не сомневаются. У меня пересыхает в горле. Я сглатываю и просто киваю, боясь, что если попытаюсь что-то сказать, голос выдаст всю мою дрожь.

— Я верю в вашу любовь, — произносит он дальше, и в этих словах нет ни капли иронии, только холодная констатация факта. — Однако наша семья не самая обычная. Хочется на берегу обезопасить брата.

Он легким движением пальца подталкивает папку в мою сторону. Бумаги выглядят невероятно толстыми и официальными.

— Тут всё прописано, — продолжает он, и его глаза, кажется, фиксируют каждую микродрожь моего века. — Но если вдруг какие-то пункты не устраивают или ты хочешь что-то добавить от себя… время изменить документ еще есть.

Он делает паузу, давая словам просочиться в сознание. Это не предложение. Это последняя проверка. Испытание на прочность, на адекватность, на серьезность намерений. Воздух между нами наэлектризован тишиной и весом этой папки, в которой, я уверена, расписаны все возможные и невозможные сценарии краха. И от этого безжалостного, практичного подхода мне одновременно и страшно, и… спокойно. Потому что это и есть реальность Эрлана — просчитанная, ответственная, лишенная розовых очков. И теперь она становится и моей.

Уверенно или делая вид уверенности, подхожу к стулу напротив и беру папку. Бумаги плотные, шрифт четкий. Включаю навык скорочтения, отработанный за годы разбора договоров и сценариев. Взгляд скользит по строчкам, выхватывая суть: имущество, обязательства, финансы. Все четко, справедливо, даже щедро с его стороны. Но потом мой взгляд спотыкается. На детях. На пункте о детях. Я замираю, и поднимаю глаза на Эрена. Он сидит неподвижно, и в его молчаливом, проницательном взгляде я уже читаю ответ, прежде чем он открывает рот.

— В случае расторжения брака дети остаются с отцом, — произносит он ровно, без интонации. — Встречи, каникулы, методы воспитания и прочие тонкости, касающиеся жизни детей, — обсуждаются отдельно, в рамках соглашения.

Тихо, будто про себя, я выдыхаю: «Обычно дети остаются с матерью…»

Он слышит. Уголок его губ чуть подрагивает в подобии улыбки, но в глазах нет ни тепла, ни насмешки только холодная сталь.

— Поэтому у тебя есть как минимум одна, но очень весомая причина этот брак сохранить, — говорит он, и в его голосе звучит не ирония, а беспощадная констатация факта, граничащая с предупреждением.

Я вздрагиваю. Этот человек… Он неоднозначен, как темная вода глубокого озера. От него одновременно хочется бежать без оглядки, сбрасывая всё тяжелое и обжигающее, и в то же время остаться рядом, потому что за его каменной непроницаемостью чувствуется такая несокрушимая сила. Из всех братьев Эрлана он — та самая темная лошадка, на которую никто не ставит, потому что ее не разглядеть в толпе. А она всегда приходит к финишу первой. Бесшумно и неоспоримо.

Беру ручку. Она холодная и тяжелая в пальцах. Этот пункт о детях режет внутри, будто лезвие по коже. Но мои доводы, мои «а как же чувства» и «материнская связь» — это воздух против железобетонной логики семьи Канаевых. Они могут, если потребуется, положить к ногам ребенка полмира. А что могу я? Я не обеспечу и десятой доли такой безопасности. Это горько. Это унизительно честно.

Но я верю. Верю, что мне никогда не придется держаться за ребенка как за последний аргумент в бракоразводной войне. Верю, что наша любовь с Эрланом не будет измеряться пунктами контракта. Что она переживет всё.

Ставлю подпись. Размашисто, уверенно, почти с вызовом. Страх еще дрожит где-то глубоко, но его перекрывает твердая решимость. Просто надо будет постараться никогда не дать этому пункту шанса стать реальностью. Уверена, Эрлан тоже приложит усилия, чтобы наш брак был крепкой крепостью.

— Вот и отлично, — произносит Эрен, и его голос теряет лезвийную остроту, становясь почти… обычным. Он забирает папку, встает. И улыбается. Не той холодной усмешкой, а по-настоящему тепло, до глаз. От этой неожиданной трансформации я замираю, удивленно глядя на него. Теплота и он — два понятия, которые в моей голове никак не вязались вместе. Кажется, я только что увидела редчайшее природное явление.

— Увидимся на церемонии, — говорит он и выходит, оставив дверь приоткрытой.

Я киваю уже пустой комнате, и на моем лице тоже расцветает улыбка — не для виду, а настоящая, облегченная. Странно, но после той тяжелой подписи внутри воцарилась не напряженность, а легкость. Будто я прошла последний, самый суровый экзамен на допуск к своему же счастью. Теперь все решено. Теперь можно просто… идти.

Беру в руки букет. Нежные лепестки пахнут свежестью и чем-то едва уловимо сладким. Делаю глубокий вдох и направляюсь к выходу.

Коридор пуст. Тишина здесь звенящая, наполненная ожиданием. Мои шаги по деревянному полу звучат торжественно и четко. Я иду мимо знакомых дверей, мимо зеркала, в котором мелькает отражение в белом, и уже не задерживаю взгляд, чтобы не начать снова сомневаться.

Открываю тяжелую дверь, ведущую в задний двор. И замираю на пороге.

Лужайка преобразилась. Она утопает в белых и зеленых цветах, красивые ткани развеваются на легком ветру, создавая ощущение воздушного шатра. И люди. Их не так много, но все знакомые, важные.

Родные Эрлана — его братья, уже занявшие места, с непривычно смягченными лицами, серьезный дед, которого никто не ждал, улыбчивая Сая.

Наши работники с базы, улыбающиеся во весь рот. И даже несколько лиц из блогерского прошлого — те, кто не отвернулся после скандала, а честно спросил: «Ты как?». Среди них мелькают поднятые телефоны, я вижу крошечные экранчики с живой трансляцией. Но сегодня это не давит, не кажется вторжением в личное пространство. Сегодня это — еще один способ разделить праздник, стать его частью. Пусть смотрят. Пусть видят, как начинается настоящее счастье.

Где-то впереди, у увитой цветами арки, ждет он. И этот путь к нему по усыпанной лепестками дорожке кажется самым коротким и самым долгим одновременно. Легкость внутри сменяется трепетным, ликующим волнением. Все страхи остались там, в той комнате с брачным контрактом. Здесь, под открытым небом, есть только мы и наше «да», которое вот-вот прозвучит.

Эрлан делает шаг мне навстречу, и его движение такое стремительное, будто его тянет невидимая сила. Но он вдруг останавливается, буквально заставляя себя замереть, соблюсти торжественность момента. Этот сдержанный порыв заставляет мое сердце биться еще чаще. Я не могу сдержать широкой, сияющей улыбки. Взгляд мой говорит за меня — в нем вся нежность, все безумие и вся тихая, непоколебимая уверенность, которые я испытываю к этому человеку. Сердце сжимается сладким, почти болезненным спазмом от осознания: этот невероятный мужчина, сильный, красивый, мой каменный причал и моя самая большая слабость, сейчас станет моим. Законным. Навсегда. И я никогда не отпущу. Не потеряю. Никому.

Эрлан в строгом темном костюме выглядит непривычно, инородно, но от этого еще более ослепительно. Костюм подчеркивает ширину плеч, стройную линию талии. Он кажется одновременно ближе и недоступнее. Да, привычнее видеть его в потертых джинсах и простой рубашке, пахнущей конюшней и ветром. Но этот образ… он для мира. Для этого дня. И в нем он выглядит потрясающе. Краем глаза ловлю восхищенные, а где-то и откровенно завистливые взгляды моих бывших коллег. Пусть смотрят. Пусть видят.