Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 30)

Мне мало того, что между нами. Мало этой близости, этих признаний, его дыхания рядом. Хочу знать всё. Хочу быть тем человеком, которому он доверит полностью. Однако, сама не готова вывернуть себя наизнанку.

— А почему ты думал, что Лиза хотела в столицу? — осторожно спрашиваю, стараясь не звучать упрекающе. — Вы ведь познакомились на базе?

— Она была в числе первых туристов, — голос Эрлана становится глухим, будто воспоминания отбрасывают его куда-то далеко. — Возможно, не узнай она, к какой семье я принадлежу, ничего бы между нами и не было. А так… — он усмехается безрадостно. — Она очень настойчиво добивалась моего внимания.

Он отстраняется, садится на кровати и ненадолго замирает. Я смотрю на его широкую спину и тоже приподнимаюсь. Эрлан оглядывается, свет от ночника заостряет черты его лица.

— Понимаешь, — произносит он после короткой паузы, — моя семья… непростая. Там всё как в старой династии — запутанные связи, холодные отношения, иерархия, где каждый должен знать своё место. Если ты нарушаешь порядок — тебя ломают.

Он смотрит на меня внимательно, будто решает, стоит ли говорить дальше. А я мысленно ужасаюсь. Казалось, что на дворе давно современный мир, давно все уже упрощено, однако в некоторых семьях до сих пор сохраняются старые традиции.

— У деда были на меня большие планы. Я же посмел ослушаться. За это он отправил меня на базу — «доказывать свою состоятельность», как он выразился.

— Дед? — переспрашиваю, не скрывая растерянности. — Кажется, без сто грамм в твоей семейной саге не разобраться.

— Тебе и не нужно разбираться, — тихо отвечает. — Я давно выбрал позицию держаться подальше. Это единственный способ остаться собой.

Я смотрю на него и чувствую, как воздух между нами сгущается. Он говорит спокойно, но в каждом слове слышится не просто усталость — боль человека, которого когда-то предали те, кто должен был быть домом.

— Но ты же всё равно общаешься с ними? — шепчу.

— Да. — Его голос становится мягче. — Сая не обделена вниманием, она знает своих родственников. Я просто... не даю им вмешиваться в мою жизнь. Больше — никогда.

Он смотрит на меня, и в его взгляде — холодная решимость, будто он давал себе эту клятву уже не раз. И в этот момент я понимаю: от своих он не сбежал. Он выжил среди них. И, возможно, именно это делает его таким сильным, но с трещиной внутри.

— И знаешь, я, в отличие от братьев, буду посвободнее в выборе чего бы это ни касалось. Никто не заставит меня жить по чужим сценариям, — в голосе Эрлана звенит сталь, но в глазах пляшет хищный огонь. — Ни «надо», ни «долг», ни «обязан». Я давно выбрал, как хочу жить. Поэтому… — он ухмыляется, и в этой ухмылке столько самоуверенности, что у меня внутри всё сжимается.

Прежде чем я успеваю что-то сказать, Эрлан хватает меня за ногу, резко тянет к себе, и я с глухим выдохом оказываюсь под ним. Его вес придавливает, дыхание сбивается, но я даже не пытаюсь выбраться. Мне нравится это ощущение — быть полностью под ним, чувствовать, как каждый его вдох прожигает мою кожу, ощущать каждую мышцу под ладонями.

— Я могу тебя любить без оглядки, — шепчет в губы, и прежде чем я успеваю осознать смысл сказанного, его рот накрывает мой.

Поцелуй не нежность, а вторжение, требовательное, хищное. Он будто хочет доказать — себе, мне, миру — что способен удержать. А я отвечаю с той же жадностью, цепляясь за него, будто от этого зависит, сколько я ещё смогу дышать. Мы будто вязнем в одном и том же — в чувстве, которое слишком сильное, чтобы быть безопасным.

Я тону в его дыхании, в его руках, в этой безумной тяге, но где-то внутри, под всеми этими слоями желания, шевелится мысль — мелкая, как заноза, но невыносимо болезненная. Это не навсегда. Я не позволяю себе забыть, что я — временная здесь. Что он — глава этой горной базы, а я — человек, который просто искал тишину, пока не научится снова дышать.

База — не дом. Это передышка. Временная станция между прошлым и будущим. А в прошлом у меня не точка. Там многоточие и оно жжёт изнутри, напоминая, что за этим «сейчас» обязательно последует «потом». И всё же я цепляюсь за это мгновение. За его тяжесть, за тепло его тела, за вкус, который пахнет свободой. Потому что, может, только здесь, в этой глуши, можно позволить себе быть слабой. Или по-настоящему живой.

25

— А чего не на Камчатку? — голос Миланы, как мед, ленивый и сладкий. Таким тоном обычно говорят о новой помаде, а не о сломанной жизни. Ни тени сомнения. Ни секунды на мысли. Она будто смакует каждый звук, наслаждаясь своей ролью палача в шелковых перчатках.

Я вдруг замечаю, что дрожу. Меня колотит изнутри, чашка в руках выдает мелкую, предательскую дрожь. Вибрация идет из самой глубины, горячий чай не согревает, а лишь обжигает пальцы, будто касаюсь раскаленного металла.

— Уехала туда, куда был билет, — звук моего голоса кажется мне чужим, и я ненавижу эту робость, сжимающую горло. Внутри все обрывается, будто проваливаюсь в пустоту.

Милана вальяжно опирается бедром о перила, и в этой позе — вся ее суть. Она здесь хозяйка, а я — незваная гостья в собственном прошлом. Ее взгляд пуст. Абсолютно. В нем никогда не было ни тепла, ни сочувствия. Лишь та самая, знакомая до тошноты снисходительность, от которой когда-то немело все тело.

Воспоминания накатывают тяжелой, соленой волной. Прошлое ломится в запертую дверь, давит на плечо, пытаясь вышибить ее и ворваться в мое настоящее. Я чувствую, как стены, которые я так долго выстраивала, трещат по швам.

— Тоха искал тебя, — Милана бросает эту фразу, как ученый, наблюдающий за судорогами подопытного животного.

Ей нужна моя реакция. От этого имени по-прежнему ноет под ребрами. Тупая, призрачная боль, будто от старой раны, которая заныла к дождю. Хочется развернуться, уйти и запереться в комнате, как подросток, спасающийся от травли.

— Я думаю, он максимум поинтересовался пару дней, где я, а потом нашел себе занятие, — говорю, встречая ее взгляд. Глаза в глаза.

— А что если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю, усмехнувшись.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Мне нужно… время?

Говорить о том, что он меня заменил, бессмысленно. Мы обе знаем, что это так. Мой бывший изменял, а они с мужем прикрывали, потому что Тохе было выгодно оставаться со мной. Со мной, пока я была на вершине. Всем всегда выгодно, когда ты на вершине.

— А что, если ты ошибаешься?

— Сомневаюсь, — фыркаю я с короткой, сухой усмешкой.

— Не драматизируй, Наташ. Ты исчезла без слова. Мы думали, тебе нужно время.

Мне нужно время? Повторяю про себя, и горло сжимает спазм. Мне нужно было, чтобы вы все провалились сквозь землю. Воздух становится густым, как сироп, дышать трудно.

— Спасибо за заботу, — говорю, и губы растягиваются в неподвижную, вежливую улыбку.

Я стискиваю зубы так, что челюсти сводит. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг чашки, и мне дико хочется швырнуть ее вместе с содержимым прямо в Милану. Но даже этот истеричный взрыв не передаст и десятой доли того, что я чувствовала. Ощущение себя выброшенным и ни на что не годным хламом после всей правды. Тогда, когда все стало известно о Тохе и его изменах, я не просто оказалась преданной — меня уничтожили по капле: мою гордость, мои надежды, мою веру в людей.

Самое трудное — принять, что человек, которого ты считала любовью всей жизни, просто не видел тебя в своем будущем. Вообще. Никогда. А я? Я свято верила, что это любовь, и готова была прощать все. Вытирали об меня ноги — я находила оправдание. Помыкали мной — я называла это заботой. Мои победы высмеивали, но с удовольствием грели руки у моего успеха, когда он приносил деньги. Я закрывала глаза на ложь, на унижения, на насмешки в полголоса, потому что выбирала веру. Верила, что любовь — это когда терпишь и меняешься ради другого. Оказалось — я просто теряла себя по частям.

Моральное насилие — это не крик и синяки, это тонкие иглы: «Ты не права», «Ты слишком эмоциональна», «Кому ты нужна со своими амбициями», — и это съедает изнутри. Я закрывала глаза, потому что были контракты, потому что было «чуть-чуть терпения» и обещания, что завтра всё будет иначе. А завтра оказывалось утром того же дня, когда я опять ломалась об его холодность.

Теперь я понимаю: прощать — не значит растворяться. Прощать — значит поставить точку, не подпускать назад. Мне не понадобятся извинения того, кто не замечал моего сердца. Я уже не та, кто кричит «простите меня». Я злюсь. Я держусь. И, чёрт возьми, я живу дальше — своими правилами, своими выборами и с памятью, которая больше не даст мне снова отдать себя тем, кто не умеет любить всерьёз.

— В любом случае, я невероятно рада тебя видеть, — говорю я, и губы сами растягиваются в идеальную, отрепетированную улыбку. — Надеюсь, ваш отпуск здесь сложится просто замечательно.

Вот так. Аккуратно и красиво ставлю точку. Мое прошлое — не тема для светской беседы. Не хочу копаться в причинах, почему все, что я считала настоящим, оказалось дешевой и кривой подделкой.

Стоит мне занять место за рессепшенем, как появляется Роберт со стороны столовой. Мне, похоже, предстоит второй раунд борьбы со своим прошлым. В отличие от Миланы, Роберт приветливо улыбается и всем видом показывает, что рад меня видеть. В глазах искорки любопытства. Он подходит ближе, облокачивается и смотрит на меня.