Валентина Кострова – Эрлан. Горец с багажом (страница 29)

На улице сразу легче дышится. Воздух пахнет кофе и пылью. Сая, едва мы отходим от кафе, начинает оживать — глаза вновь блестят, движения становятся живыми. Она замечает пожилую женщину с двумя мохнатыми корги и тянет меня за руку.

— Можно? — спрашивает она тихо, будто боится услышать «нет».

Женщина улыбается, кивает. Через секунду Сая уже на коленях, гладит собак, смеётся, когда один из них облизывает ей пальцы. Маленькое чудо — как быстро ребёнок возвращается к жизни, если вокруг хоть капля доброты. Я смотрю на неё и впервые за весь день чувствую облегчение. Хоть на минуту — нормально.

Я облокачиваюсь на перила у кафе и, как назло, поворачиваюсь к окну. Там всё ещё они. Четверо за столом. Сцена без звука, но по лицам всё ясно. Эрлан — напряжён, челюсть сжата. Эрен — неподвижен, почти безмятежен, но от его спокойствия веет чем-то ледяным. Лиза рыдает, мать Эрлана бросает короткие взгляды то на одного, то на другого, будто ищет лазейке, кого можно прогнуть.

Потом Эрен достаёт конверт. Толстый, мятый, с потемневшими краями. Без лишних слов бросает его на стол — так, будто швыряет приговор. Я вижу, как Лиза замирает. Тянется, берёт. Шуршание бумаг доносится даже сквозь стекло. Мать Эрлана, будто почуяв запах денег, склоняется ближе.

Я закатываю глаза. Конечно. Деньги. Ребёнок — товар, эмоции — валюта. Маленький рынок человеческих чувств за стеклом.

В груди поднимается раздражение, липкое, как смола. Я не знаю, что именно в этом отвратительнее — спокойствие Эрена, отрешённость Эрлана или готовность Лизы взять этот конверт, будто это что-то решает.

«Ну что, продала и вторую часть души?» — думаю я с горечью и почти сразу ловлю себя на этом. Нет, я не лучше. Я тоже стою в стороне и смотрю, как рушится чья-то жизнь, вместо того чтобы вломиться туда и вытащить его. Но, честно говоря, я просто не хочу снова видеть этот взгляд Эрлана — тот, в котором уже нет веры.

Сая смеётся за спиной, тиская собаку. Смех чистый, как колокольчик, и я цепляюсь за него, как за спасательный круг. Пусть хотя бы ей будет спокойно. Пусть хотя бы у неё сейчас не будет рядом взрослых с их фальшивыми договорённостями и грязными конвертами. Я отворачиваюсь от окна и делаю вид, что не вижу, как всё это происходит.

Все заканчивается быстрее, чем Сая успевает наиграться с собаками. Её смех ещё звенит в воздухе, когда из кафе выходят Эрен и Эрлан. Оба сосредоточены, без лишних слов. Эрен первым замечает нас, коротко кивает брату, треплет Саю по голове — так, будто ставит невидимую точку — и направляется к своему внедорожнику.

— Всё? — спрашиваю тихо, чувствуя, как напряжение медленно сползает, но не исчезает.

— Формально — да. Дальше посмотрим, — отвечает Эрлан, и уголки его губ чуть поднимаются. Улыбка больше для Саи, чем для меня. Он подхватывает её на руки, прижимает к себе. — Ну что, малышка, поедем домой?

— Да! — Сая восторженно поднимает руки вверх, будто только что выиграла что-то важное. Ни слова про мать, ни одного вопроса про бабушку. Детская интуиция порой точнее любого взрослого рассудка.

Я же всё-таки оборачиваюсь. В окне кафе — две женские фигуры. Сидят, склонившись друг к другу, шепчутся. У одной злость в глазах, у другой — что-то похожее на растерянность, но недолго. Они снова оживляются, словно змеи, которым наступили на хвосты, но они уже готовы к новому броску.

В груди поднимается холод. Не страх — предчувствие. Эти двое не успокоятся. Они уже что-то придумывают, уже ищут, где и как снова ткнуть в слабое место.

Но только вот слабых мест у Эрлана теперь нет. Он идёт к машине уверенно, держит дочь, будто клянётся самой жизни — никто больше не посмеет её у него забрать. И я, глядя на его спину, вдруг понимаю: если кто-то попробует сунуться, он действительно разнесёт всё к чертям. Без шума. Без предупреждения.

Сая улыбается мне через плечо отца, машет рукой, а я, впервые за этот день, позволяю себе расслабиться. Пока они вместе, всё остальное можно пережить. Даже этих двух за стеклом.

24

Отдаюсь Эрлану не потому, что хочу, потому что больше не могу держать внутри всё, что копилось. Сомнения, страхи, боль, нежность — всё вырывается наружу, сметая остатки контроля. Я чувствую, как под его руками растворяется моя оборона. Как будто он дотрагивается не до тела, а до тех мест, куда никто не добирался раньше. До настоящей меня.

Его поцелуи не просто страсть, в них ярость, отчаяние, то, что невозможно выразить словами. Он ищет во мне успокоение, а я — спасение. И, может быть, в этот миг мы одинаково сломаны, просто прячем это по-разному.

Я цепляюсь за него, за эту дикость, за живое тепло, которое не обманет. Хочу забыться, затеряться в нём, перестать думать, что завтра будет сложнее, чем сегодня. Мы двигаемся, будто пытаемся стереть всё, что мешает дышать — вину, прошлое, чужие голоса. Движения резкие, глубокие, заставляющие дрожать. Царапаю его спину, кусаю плечо, лишь бы ни звука не сорвалась с моих губ. Лишь бы признание тоже застыло на кончике языка.

Он смотрит на меня. Взгляд такой, будто я единственное, что удерживает его в этой реальности без прикрас. Позволяю быть себе ему опорой, хотя сама дрожу изнутри. Мне так хочется раствориться в нем, но последние капли здравого смысла удерживают от этого пагубного шага.

После неистовой вспышки страсти наступает тишина — вязкая, тяжелая, но не пустая. Воздух пропитан нашим дыханием, потом, чем-то почти священным. Мы лежим, будто выжженные изнутри, и в то же время наполненные до краёв. Кожа всё ещё горит, пульс не спешит успокаиваться.

Эрлан прижимает меня ближе, будто боится, что я исчезну, если отпустит хоть на секунду. Его пальцы двигаются по моей спине медленно, почти задумчиво, словно он рисует узоры, которые видит только он. Иногда его ладонь задерживается у шеи — лёгкое касание, но у меня внутри всё переворачивается.

Я смотрю на него, не в силах отвести взгляд. На длинные ресницы, чуть дрожащие от дыхания. На губы — мягкие, припухшие, с усталыми уголками. Он кажется спокойным, но я чувствую: под этой тишиной буря, такая же, как во мне.

Меня переполняет всё сразу — нежность, боль, благодарность, страх. Хочется сказать ему, что он стал чем-то большим, чем просто человек рядом. Что с ним у меня будто вернулась способность чувствовать. Но я загоняю эти слова обратно, глубоко, туда, где им место. Пусть остаются запертыми. Любые признания сейчас опасны — и для него, и для меня. Иногда о сильных чувствах лучше не говорить вслух.

— Почему ты ничего не спрашиваешь? — тихо интересуется Эрлан, когда дыхание выравнивается, и мысли, наконец, собираются в кучу. Его голос низкий, хрипловатый, и в нем нет укора — только усталое любопытство.

— Думаю, эта тема слишком болезненная, — шепчу, прижимаясь к нему крепче. — Лучше лишний раз не трогать то, что уже и так болит.

Он тихо хмыкает. Его пальцы лениво чертят круги на моей спине, и от этого жеста в груди становится тесно.

— Не сказал бы, что болезненная, — наконец произносит. — Скорее неприятная. Просто трудно признавать, что ты облажался по полной. — Делает короткую паузу, будто решает, стоит ли идти дальше. — Единственное, за что я благодарен Лизе, — это за Саю.

— Брак был настолько неудачный? — спрашиваю осторожно, стараясь не звучать как любопытная соседка, но слова всё равно вырываются мягко, почти шёпотом.

— Мы толком и не жили как семья, — отвечает он без эмоций, но я чувствую, как под пальцами напрягаются мышцы его груди. — Я вкалывал сутками, поднимал базу с нуля, а Лиза... — он делает тяжёлый вдох. — Лиза мечтала о светской жизни, платьях, приёмах, ресторанах. Её раздражало, что вместо столицы — горы, вместо друзей — лошади и ветер.

— И ты всё это терпел? — тихо спрашиваю, не поднимая головы.

— Нет, — его голос становится ниже. — Я просто долго надеялся, что она привыкнет. Что поймёт, ради чего всё это. А потом понял — человеку, который никогда не умел любить по-настоящему, нечего привыкать.

Я молчу. Его слова оседают внутри тяжестью, но не от боли — от понимания. Он не просто делится прошлым. Он раздевается передо мной по-другому — не телом, а душой. И это страшнее любой близости.

В его словах нет надрыва, просто между нами что-то хрупкое, будто тонкий лёд под ногами, готовый треснуть, если сделать неверный шаг. Я чувствую, как сердце бьётся чаще, и еще больше хочу узнать подробностей, но боюсь спугнуть момент откровений.

Эрлан впервые открывается. Не фрагментами, не намёками, а честно, без защитных ухмылок и колких фраз. Мне становится почти физически больно от того, как он произносит имя Лизы без злости, просто констатируя факт. От того, как в голосе проскальзывает усталость, которой, кажется, не бывает у таких, как он.

Меня тянет к нему. Это пугает. Я словно теряю контроль — над собой, над тем, что чувствую. И хочется спросить — любил ли он бывшую жену хоть когда-то. Хоть немного. Хочется спросить, был ли шанс у них или всё изначально было обречено. Но язык не поворачивается задать такие личные вопросы. Любое неосторожное слово может оборвать эту тонкую ниточку доверия, которую он сам только что протянул между нами.

Я просто глажу его по груди, где под кожей глухо бьётся сердце. И мне страшно до безумия, что он может снова закрыться. Снова станет холодным и недосягаемым. Вдруг всё это — лишь короткое затишье между его бурями.