Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 6)
Ванька Урван заартачился сначала, мол, нет, и всё тут. Пообещал ему Витька сотню-другую на пузырёк или курево: это уж сам решай. Смягчился напарник:
– Ладно, вали! Норму-то мы с тобой выполнили, а я ещё поелозю маненько. Только засветло возвращайся.
– Ага! – Витька радостно потряс Ваньку за плечи. – Я мигом! Одна нога здесь, а вторая…
Вернулся он в поле, когда уже смерклось. Застряла у Витьки вторая нога на калыме. Да и как бросишь на полпути. Вон они, шоферня, друг перед другом деньги суют, лишь бы дёрнуть побыстрее их «членовозки» из распутной грязищи.
– Тихо, тихо, граждане шофёры! Всех вытяну, не лезем вперёд очереди! – важничал Витька, цепляя трос к очередной фуре. – Куда лезешь, клоп недоношенный!
Белый «жигулёнок» на скорости вылетел на «встречку», пытаясь нахрапом взять окаянную яму. Куда там! Влип бродяга по самые…
– И куда ты, сердешный, спешишь?! – орал ему Витька сквозь заляпанные жирной грязью стёкла. – Экономист, значится? Ну-ну, посиди, скупердяй, подумай. Штуку ему жалко.
Пентюхов разворачивался от утопшей в грязи легковушки и шёл прочь к курившим на взгорке водителям.
– Ловкач! Видали такого тритона? – кричал он дальнобойщикам, выбираясь из ямы. – Сушите вёсла, ребята. Я его не потащу, не хватало ещё с мостов сорвать эту рыдванку.
Водители, нервно переговариваясь меж собой и топя недокуренные сигареты в чавкающей жиже, дружно отправились к застрявшей машине. Через несколько минут переговоры завершились тем, что сквозь приоткрытое стекло показалась рука утопшего в грязи лихача с купюрой немалого достоинства.
– Другое дело! Ну-ка, мужики, на раз-два, взяли! Ещё раз…
Закамуфлированное жидкой глиной авто, оказавшись на гравийной тверди, испуганно давало газу, скрываясь от греха подальше из глаз в мареве моросящего нудного дождя.
Карман Витьки распухал от денег, очередь страждущих переправы таяла. Он и не заметил, как смерклось, а спохватился уже, когда перетащил последнего «лося» на другую сторону…
– Вот, гад! По-человечески же просил дождаться, урванская морда, – выругался Витька, спускаясь с кабины, на которую он забрался, до последнего надеясь рассмотреть в поздних сумерках трактор ненадёжного напарника.
А утром, перед нарядом, его позвал к себе Пётр Васильевич – человек суровый и строгий. Витька ни разу в жизни не видел его улыбающимся, как будто заштопали рот начальнику тракторного отряда суровыми нитками.
– Иди Витёк, может премию выпишут, будет чем похмелиться, – зубоскалили ремонтники вслед. – Много дадут – не забудь поделиться.
«Может и правда наградят, третий месяц пошёл, а зарплаты всё нет. Да и норму они с Урваном перевыполнили, можно бы и выписать деньжат, поощрить чуток. Другие уже недели две, как загорают на ремонте, а они в поле до белых мух», – Витька толкнул дверь в контору. – Вызывали, Пётр Василич?
Бригадир сидел за широким столом и был мрачнее тучи. Все морщины могучего лба собрались у переносицы.
«Прямо, Сократ», – успел с улыбкой подумать Витька и тут же пожалел.
– Вызывал? – звенящим шёпотом переспросил Пётр Васильевич и тут же заорал во всё горло. – Да тебя не вызывать надо, а пороть, сукина сына!
«Премии не будет», – догадался Витька.
– Ты зачем эту блямбу на трактор приляпал? – бригадир снова перешёл на шёпот. – Тебе чем наша эмблема не угодила?
– Какая ещё блямба? Это вы про звезду от «Мерседеса», что ли? – уточнил Пентюхов. Ещё в первую ходку на дорожный затор один из «дальнобоев», не имея грошей в кармане, рассчитался с Витькой звездой со своего «мерина». Большущая, сверкает никелем. Он и прикрепил её на свой «алтаец», прямо на радиаторную решётку.
Пётр Васильевич молчал, но было видно, как наливается гневом его смуглое небритое лицо.
– Так, это …, – слегка растерялся Витька, подбирая нужные аргументы для начальника. – Олицетворение порядка, орднунг, типа. А чо, нельзя что ли? У других ребят вон бабы голые в окнах светятся. У Ваньки, так вообще…
Что «светилось» в кабинке трактора у Урвана, он пояснить не успел, сражённый грохотом стола и ором начальника.
Пётр Васильевич вскочил, роняя лавку на пол и со скрежетом двигая от себя тяжёлый стол, рискуя поломать ножки, завизжавшие по некрашеным половицам.
– Орднунг, говоришь?! Вот он где у меня твой орднунг! – бригадир полоснул ребром ладони по кадыку на морщинистой шее. – У меня бабка умерла с голоду в войну от ихнего порядка, а тётка пропала без вести, когда её насильно в сорок втором погрузили и увезли. Надо бы и тебя в ихний орднунг, чтобы скальп сняли, раз мозгов нет, и ридикюль для фрау сшили. Любитель порядка!
– Да, ладно-ладно. Чего вы раскипишились? Сниму, если надо, – отступил к двери Витька, видя, что бригадир не в себе.
– Ты мне одолжения не делай, – наступал Пётр Васильевич. – Ты почему вчера пахоту бросил?
«Вот „урванидзе“, заложил-таки. Он, больше некому», – зло подумал о напарнике Витька, делая шаг назад и упираясь лопатками к белёной стене.
– Ничего не бросил. Мы с Урваном вернулись …, – начал было Пентюхов, но бригадир прервал его, снова переходя на шёпот. Витьке показалось, что шепчет Пётр Васильевич громче, чем орёт. А когда нервничает, то закрывает глаза, словно жмурится от солнца. Потому ребята и прозвали руководителя меж собой Жмуриком. Понятное дело, что бригадир этого не знал.
– Эх, ты! «Вместе вернулись», – передразнил начальник с негодованием и ткнул пальцем в окно. За стеклом стоял трактор Ивана с развороченной радиаторной решёткой.
– Эх, ты! – эхом отозвался Витька. – Где это он так ухитрился?
– Один на калым поехал светить нерусской звездой. На лбу бы тебе её прикрутить. Мне «дэрсэушные» всё про тебя рассказали. Другой – напился в стельку. Трактор угробил и себя покалечил. Что сказать? Пентюх, как есть – Пентюх! – Пётр Васильевич нажал на последнее слово, словно поставил точку перед приговором, но оказалось, что это запятая.
Витька вспыхнул. Лицо загорелось пламенем, и он бросил в лицо бригадиру:
– А чего сразу горлом берёте?! Обзывается ещё. Я же вас Жмуриком не зову!
Виктор Иванович посмотрел удивлённо на Пентюхова и зажмурился. Когда пошла вторая минута стояния с закрытыми глазами, Витька отчего-то заволновался. Наконец бригадир прозрел, сгрёб наглеца за грудки и швырнул к двери:
– Вон! Чтобы духу твоего в отряде не было! Чтобы…
Витька захлопнул за собой дверь и выбежал на крыльцо.
– Что, выписали премию, – захохотали ребята из-под навеса. – Иди, с Урваном поделись. Вон он, в аккумуляторной, в себя приходит.
– Чего ржёте, неумытые? – огрызнулся Витька и направился к своему «алтайцу». Первым делом достал из инструментального ящика стамеску и выломал эмблему, сунув её в карман. Потом заглянул в подсобку. Урван лежал на топчане и постанывал.
– Ты почему меня не дождался? – Витька подступился к напарнику. – Договаривались же.
– Башка трещит. Дай деньжат, обещал ведь, – Ванька начал подниматься, видя, что приятель уходит.
– Хрен тебе. Дал бы, если дождался, – Пентюхов толкнул рукой дверь и застыл на пороге. Сунул руку в карман, больно уколовшись о железку, выудил две сотенные бумажки и бросил на верстак. – Лечи голову, а потом…
Что потом, Витька и сам не знал. По дороге домой, он достал блестящий символ забугорного порядка и достатка, потом, размахнувшись, забросил его далеко в заросли придорожной полыни.
Первые дни он бесцельно слонялся по избе, а когда причитания матери о дальнейшем житье-бытье становились невыносимы, выходил во двор, кляня про себя Урвана, бригадира и весь белый свет.
– Не волнуйся, мать. Они ещё придут, ещё покланяются, – успокаивал Витька, возвращаясь под вечер в дом. Но никто не приходил. Даже Урван не заглядывал, чего не случалось раньше, когда требовалось занять деньжат до зарплаты. Да и кто придёт? Все ремонтные работы свернули до конца зимы, оставив в бригаде лишь сторожа, но и тот, махнув на студёную подсобку, возвращался ночью в тёплую домашнюю постель.
А по первому настоящему снегу, устав от безделья и неопределённости, Витька забрался под навес и занялся починкой старой «дэтушки», списанной за древностью и доставшейся ещё живому отцу. Хорошо, что запчастей было навалом, но и из калымной заначки пришлось потратиться, чтобы поставить на ход свою «снегурку», так он назвал трактор, выкрасив ещё по лету кабину белой водоэмульсионной краской.
Потом болел неделю, надсадно кашляя, простыв в последние дни. Благо, мать, та ещё травница и лекарь, отпоила его снадобьем. А ведь он недовольно ворчал на развешанные в сенях веники, мешающие проходу в дом.
– Водку пьёте – не горькая, а тут – горькая. Пей! – приказывала мать, и он пил: кому захочется валяться в постели. К тому же, на улице отпустило после первых морозов. Засеял осенний мелкий дождь, возвращая под стреху досужих воробьёв. Не терпелось Витьке опробовать свою «снегурку» в деле, ведь наверняка в «заднице мира» теперь столпотворение: «Куда по такой распутице проедешь? А в объезд, почитай тридцать кэмэ с гаком».
Да и заначка на чёрный день таяла на глазах. А ведь хотел по весне заняться нижними венцами у дома, пока не рассыпалась хата по брёвнышкам.
Первая ходка была удачной: не подвела его ласточка белоснежная, и с погодой фартило. До вечера он таскал грузовики взад-вперёд. Почувствовав слабость в теле после болезни и полноту карманов, Витька свернул «миссию спасения» и тронулся домой, несмотря на протесты оставшихся не у дела водителей, обречённых до утра ночевать в чистом поле.