Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 5)

Он тяжело вздохнул и посмотрел на остывающее солнце, готовое прилечь за тёмно-синее облако, карабкающееся из-за горизонта.

– Так что там за сети ты обнаружил?

– Какие сети? – вздрогнул Санька. Он уже мысленно репетировал предстоящий неприятный разговор с матерью. – «Главное, чтобы она не расплакалась».

– Которыми ты собрался справедливость вылавливать. Или я тебя не так понял? – пояснил старик.

– Так в интернете. Зашёл на страничку главы города, где он ленточку режет, ремонт дороги на главной улице открывает. И пишу ему, мол, уважаемый, не мешало бы и нам колдобину завалить. Там и нужно-то машину песка и машину щебёнки. Мы бы кучу сами разровняли. А то ведь скоро дом снесут к чертям собачим, – Санька привстал от возбуждения. – Нет, про чертей я не писал. Это я так, к слову. Написал ещё, что улица имени кавалера орденов Славы Николая Павлова, что не понравился бы вид улицы орденоносцу, если бы он был жив. И отправил. Вечером отправил, а на следующий день получил ответ от «мера», что наслышан о проблеме и скоро будет в области, где поговорит с Минстроем. Я тётю Раю обрадовал, что не будет скоро духу от проклятой баклуши. Она ещё сказала, что голосовала за нового начальника, уж больно он гладко на встрече с жителями сулил всё поправить, всё искоренить, что от старого главы осталось…

– По коням! – зычно прокричал водитель автобуса и ловко заскочил в кабинку. – Кончай ночевать.

Народ потянулся к дверям, рассаживаясь на привычные места и возобновляя прерванные разговоры.

– … подождали мы с тётей Раей недельку-другую – тишина. Никто не едет, даже не огородили канаву ничем. А когда ночью выдавили ещё одну раму, я и решил посмотреть, кто же это такой с интересной фамилией Минстрой. Мама дорогая! Я-то думал, что это немец какой, кто решает, чью яму первой засыпать. А это контора! Получается, что «мер» «на деревню к дедушке» обещал обратиться. Понимаешь, дед Ларивон, – кон-то-ра, неодушевлённый предмет без языка. Я же запчасть на машину не у «Стартёра» прошу, а у мастера, у человека живого. Так мы все жданки съедим, пока от немого ответа дождёмся!

Илларион Поликарпович сочувственно покивал головой.

– Я и написал, что же ты, товарищ дорогой, нас за нос водишь? Нет бы сказать, что обязуюсь доложить о вашей просьбе министру или какому другому Иван Иванычу, кто решает. Узнать у него, к какому числу яму засыплют и не уходить, пока ясности не получит. И нам, ждунам, об этой дате сказать, чтобы успели грабли-лопаты приготовить. Написал и отправил. Два дня пережёвывал он мою писанину, а на третий – к нам пришёл участковый. Говорит, дескать, нарушаю субординацию, что тон оскорбительный и «мер» не позволит такого общения впредь. Ещё чего-то говорил, а потом накатал бумажку за нарушение режима временной регистрации и заставил расписаться. Я дурак что ли? Говорю, что без адвоката или понятых ничего подписывать не буду. И с временной пропиской у меня всё путём. Посмеялся участковый и выписал другую прокламацию – явиться на следующий день в отдел. Вот такие булки с повидлом.

– Сходил? В милицию-то пошёл? – дед опустил с затёкших коленей драгоценную поклажу.

– Не, в полицию не пошёл. Я в обед у мастера на часок отпросился и пошёл в администрацию города. Думаю: объясню «меру» всё сам, на пальцах. Вот там мне пальцы-то и загнули, – Санька пошёл багровыми пятнами по веснушчатому лицу и потянулся за сигаретами.

– Тс, тс, – зашикал дед. – Ссодют с автобуса за курево. Да и детишки здесь.

Санька как-то сразу обмяк, осел на сиденье и снова замолчал.

– Не хочешь – не сказывай, отдышись чуток, – старик положил ладонь на руку парня, видя, как того затрясло от внутреннего напряжения и досады.

– Ты не понимаешь, дед, как же они так могут? Он же почти мой ровесник, может лет на пять постарше, а уже людей из мягкого кресла не видит. Он ведь на фотке всех заслонил, как будто сам дорогу отремонтировал. Он из этих фоток себе музей что ли хочет открыть? Ладно! Хочешь фотографироваться – иди к нашей яме, я тебя в профиль и фас нащёлкаю, только засыпь её! – в бессильной ярости зло зашептал он, да так, что побелели полные губы, вытягиваясь в тонкие гибкие нити. – Я же по-хорошему. Я же не ругать, не бить их пришёл. Не уму разуму учить, они там вон какие умные сидят в галстуках и белых рубахах. Я только хотел спросить, когда же эту яму засыплют. Всё! Скажи мне число, и я уеду, и не увидите вы меня никогда. Мне тётю Раю жалко. Она уже месяц не спит. Ей что же, под окнами дома ночевать? Так её в потёмках, как пить дать, переедут…

– В Любовниково кто выходит? Приготовились! Следующая – Липки, – громогласно и радостно провозгласил водитель, притормаживая возле окрашенной в синий цвет и изрядно поржавевшей железной будки.

Автобус опустел. Ещё километров десять, а там, за перелеском на бугре, Санькино родное село.

…поначалу меня встретили хорошо, «здрасти-пожалуйста», даже чужой пинжак предложили, якобы в спецовке нельзя к «меру». Секретарша, как на картинке, с крашенными губами, ласково так: «чаю-кофе не желаете?»

– Да я на минутку, – говорю. – Мне бы яму засыпать.

– Какую яму? – удивляется она. – Вы разве не представитель калмыцкой делегации?

– Нет, я тутошний, местный.

У неё аж глаз задёргался. Отодвинул я её аккуратно от двери, зашёл в кабинет. Эта, сзади, сучит ручонками, уже названивает кому-то, по коридору топот. «Мер» напуганный какой-то. Я же только узнать…

– Не дали? – переспросил старик, понимающе кивая.

– Не дали, – обречённо согласился Санька. – Пригрозили… Тётю Раю жалко…

– Да, паря, – Илларион Поликарпович вздохнул. – Что же получается, сдрейфил?

Санька не ответил и отвернулся к окну. Скоро он будет дома.

– Бывали и у меня подобные случаи. До сих пор покоя нет, как вспомню. А то и ночью проснусь, всё думаю, что же я, леший, отступился. Ан нет, время назад не воротишь, поздно жалковать, – бормотал старик себе под нос.

Встречный грузовик, пылящий навстречу, прижимался к обочине, уступая дорогу автобусу.

– Стой, притормози! – Санька неожиданно вскочил. – Дед, не говори матери, что я назад возвращался. Я ей сам потом расскажу!

Он выскочил из душного салона и побежал к встречной машине, договариваясь о чём-то с шофёром и жестикулируя руками.

– Чего это он сорвался, как шальной? – свесился водитель к одинокому пассажиру, обнимающему корзину.

Старик пожевал губами, кивнул сквозь оконное стекло недавнему попутчику:

– Справедливость искать возвращается. Этот – найдёт, я их породу знаю.

ПЕНТЮХ

Витька Пентюхов собрался на рыбалку. Ну, как собрался? Не может же он всё утро просидеть пнём у окна в ожидании, когда стихнет позёмка, коза её дери. Да и рыбалка была не в радость, а лишь повод сбежать из дома и не слышать ворчания матери, которая, как назло, затеялась печь блины и хлопотала спозаранку у печки, гремя сковородками и тихо поругивая непутёвого сына.

За окном мело. Не смотри, что завтра март, а заворачивает так, что и не снилось. Средь зимы такой пурги не было. Но, что интересно, сквозь белёсые космы метели пробивали бледно-жёлтые снопы солнца, невидимые глазу и скрытые за маревом пороши. Верный признак, что это безобразие скоро прекратится.

– … сорок лет, дурья башка, … встал бы отец, да посмотрел на тебя, … у всех дети, как дети, а ты, Пентюх, навязался на мою шею…

– Ма, я на рыбалку съезжу, – Витька сказал это, глядя в окно на забытое с осени пугало в огороде. Было дело, пугал сорок да ворон по лету, а теперь торчал сиротой, размахивая на ветру лохмотьями старого отцовского плаща.

– Какая рыбалка?! – мать подскочила к окну, роняя на пол сковороду из рук. – Ты посмотри, какая пурынь сыплет?! Совсем что ли сбрендил? Какая щас рыба, да и кому она нужна? В сенях в тазу наморожено сколько! До Благовещения хватит и останется. Сходил уже один раз! И-и, эх! Пентюх, и есть Пентюх!

Она беззлобно толкнула сына в затылок.

Витька не обижался на мать. Он знал, что на людях, после смерти отца, она величает его по батюшке, не иначе, как Виктор Иваныч, или, просто, «мой Витя». Народ улыбался снисходительно, но мамке не перечил: «Иваныч, так Иваныч, будь по-вашему». А вот кому-то другому обидной клички Витька простить не мог. Матери можно.

Он обижался на себя, только внутри, и об этом с самого Покрова никто не догадывался. Вернее сказать, обижаться-то он начал позднее, когда осознал, что «сам дурак и губошлёп, натворил делов, вот и расхлёбывай теперь». И дело было пустяшное, а вот поди теперь, какой оглоблей вылезло, и не знаешь, в какую сторону её развернуть. Знал бы – объехал, будь она неладна.

…Уже и уборочную завершили, благо осень стояла ровная. Мужики в мастерские с полей потихоньку съезжались, на ремонтные работы становились. Ну, а Витька с Урваном на «алтайцах» зябь готовили за лугами, пока не раздождилось. И угораздило же его сорваться на калым. А дело в том, что между двумя районами есть на трассе участок. И расстояние-то плёвое – метров двести, загвоздка в другом – ложбина глубокая. И тонут там на грунтовке фуры, пытаются по склизкой глине в гору вползти, а не тут-то было. Разгону нет, а чуть быстрее – можно и в овраг улететь. Такая, брат, оказия!

«Дэрсэушные» выручалы когда приедут, чтобы затор из машин распрудить? То-то! А Витька рядом, какой-то километр от их поля до «задницы мира». Это место так дальнобощики окрестили, матеря всех, начиная с руководства двух соседних районов, махнувших на транзитников рукой, мол, не наша это компетенция, и заканчивая водителем тягача, которого направляло в такие дни на выручку местное дорожное РСУ. Только чапать «выручалам» не меньше двадцати километров до этой затычки. А Витька – вот он, и возьмёт по-божески: нам лишнего не надо. До получки-то не скоро: это когда зерно подработают, да излишки распродавать начнут.