Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 7)

– Я не двужильный, – кричал он горемыкам из приоткрытого окна кабины, откашливаясь после недавней простуды. – И за двойную таксу не возьмусь. У меня солярка кончается. Все дела – завтра утром.

Ни свет ни заря Витька возвращался, чтобы продолжить нужную и денежную работу. Встречали его радостно, и чувствовал он себя, если не спасителем мира, то, наверняка, его части, самой важной и значимой. Денег теперь хватало не только на венцы, но и на новые сени. Старые покосились, обнажая сквозные щели: конопать – не конопать, а за ночь надувало в отдельные дни целые сугробы.

А под Новый год трассу перекрыли, выставив шлагбаум с предупреждающей об опасности надписью и обозначением объезда. Первые дни Витька подумывал над тем, чтобы ночью разгородить барьер, лишивший его приработка. Но мать, догадавшись о намерениях сына, «Христом-Богом» просила его этого не делать. Пентюхов и сам остерёгся, решив, что до весны можно и передохнуть, наладившись ходить ночью с острогой на рыбалку к Круглому озеру. Он возвращался к вечеру, замёрзший, с полным тазом налимов. Долго обивал салазки от налипшего на полозья снега, чистил лыжи от ледяных колтунов, отряхивал полушубок от застывшей чешуи. Потом садился пить горячий чай из чабреца и душицы, который мать заблаговременно заваривала в жестяном чайнике к его возвращению.

– Видишь, мать, не пропали мы с тобой, – Витька зачерпывал ложечкой ежевичное варенье и, обжигаясь, прихлёбывал душистый настой из большого фаянсового бокала, белого в красный горошек. – И не пропадём. Весной дом начну ремонтировать, деньжат мы с тобой подкопили. Всё у нас будет путём.

– Не загадывая, – добавляла мать, присаживалась рядом на табуретку, подпирая рукой подбородок и любуясь сыном.

– Не загадывая, – соглашался Витька, протягивая руку к чайнику, чтобы налить себе третий бокал.

Зима в тот год была переменчивой. Бесснежный и тёплый декабрь сменился метельным январём, задвигая крещенские морозы к февралю и путая все прогнозы на предстоящий урожай. Витька спохватывался, что думки эти ему теперь ни к чему. Пусть бригадир репу чешет и жмурится, сколько влезет, а он, Витька, над ним посмеётся. Его дело теперь рыбалка, а ближе к весне заведёт он свою белую «лайбу». И будет Витька кум королю и солнцу брат. Вот вам и весь сказ!

В ту памятную ночь он с утра наладил своё рыбацкое снаряжение, а потому сборы были недолгими. Тихо, стараясь не разбудить мать, Витька вышел в сени, прихватил соломенную циновку, чтобы не мёрзнуть на голом льду, выдернул из угла санки и толкнул дверь на улицу.

Ах, какая ночь! Ешь воздух, режь кусками и ешь! Даже дымный запах берёзовых дров не портил вкуса хрустящей зимней свежести. Эскимо, а не воздух.

Витька сладко потянулся, сбросил санки с крыльца, встал на лыжи и скорым шагом по знакомой тропе направился к озеру. Три километра – не расстояние. Через час он уже сбросил в таз первого налима, измазанного илом и норовившего улизнуть в лунку. Вышла полная луна из облаков, тут и фонарь не нужен. Вот он, крупный какой, задумался в полуметре от Витькиного лица. Не зевай, бей в голову, иначе, поминай как звали! Он нацелил острогу, намереваясь всадить остриё в беспечную рыбу. Сухой треск выстрела разорвал студёную ночь, дрогнул локоть, разминулось жало снасти с жирным телом налима.

Витька резко сбросил с себя кошму и прислушался. Какая может быть охота в такое неурочное время. Ему почудилось, что где-то, у каменной косы за пригорком разговаривают. Точно разговаривают, вот и свет фар мазнул по снежной глади озера.

Витька пополз к берегу, волоча острогу за собой. Нет у него другого оружия, чтобы отбиваться от стрелявших. Второй выстрел из-за косогора заставил его вскочить и бежать к прибрежным зарослям рогоза. Не бог весть какая укромность, а всё же! Когда он упал в ржавые кусты, с хрустом ломая чахлые стебли, взревел мотор машины, потом завелась другая. Блики от света фар быстро заскользили по противоположному берегу и скрылись. Было слышно, как автомобили уезжали, натужно ревя моторами и с хрустом ломая корку наста снежной целины.

Полежав минут пять без движения, Витька понял, что надо выбираться из укрытия. Иначе и окочуриться можно. Мороз не велик, а стоять не велит, что же тут гутарить про лежачего. Он послушал ещё немного. Нет, кроме шороха сухого рогоза и стука сердца, нехотя выбирающегося из области живота, ничего не было слышно. Разве что лисица лаяла на противоположном берегу, проклиная зиму, голод и мышей, попрятавшихся под ледяной коркой.

«Не охотники были, да и выстрелы не ружейные. Глупо это, приехать среди ночи, пальнуть два раза и смотаться. Давай, Пентюхов, разведай и доложи честь по чести», – скомандовал себе Витька и пополз на четвереньках в гору, проваливаясь в снег и чертыхаясь, что вгорячах забыл прихватить оставленные у лунки рукавички.

На лунной дорожке, поломанной истоптанным снегом, неподвижно лежал человек, уткнувшись лицом в белое месиво.

– Вот тебе, бабка, и Юрьев день! – прошептал Витька, дуя на задубевшие руки. – Тикать надо, а то ещё приплетут к покойнику. Спаси и сохрани.

Лежащий ничком издал хриплый стон. Пентюхов поразмышлял мгновение и шагнул к телу.

– Эй, папаша, ты живой? – он нагнулся, сунул пальцы к шее и выругался в сердцах. – Хрен её знает, чего здесь щупать. Дырка в башке, значит не жилец.

«Папаша» снова издал звук, словно мышь пропищала.

– Ага! Свяжись с вами, потом в ментовку затаскают, – Витька по-настоящему растерялся и разозлился. – И на кой я к тебе приполз? Лежал бы ты тут и лежал, а я бы рыбу ловил. Ты представляешь, придём домой: здравствуй мама, я тебе налима притащил.

Он ткнул валенком в лакированный ботинок. Человек снова захрипел, царапая пальцами ледяную корку.

– Ладно, чёрт с тобой! Поехали домой, – Витька отбросил сомнения, скатился с пригорка, выдёргивая вмёрзшую в лёд верёвку от салазок, потом ухватил таз с кошмой, острогу, попытался отодрать налима от жестяного дна, но лишь вывихнул палец, и, продолжая чертыхаться, бросился вверх по пологому склону. На середине подъёма он вспомнил про варежки и лыжи, вернулся, теряя из замёрзших рук кошму и таз, норовивший выскользнуть из-под мышки. Выбившись из сил и взмокнув, Витька махнул рукой на оставленную у берега ёмкость, к которому после небольшого замешательства присоединилась острога. «Чай, ночью сюда больше никто не приедет». Взобравшись на взгорок, он бросил циновку на снег, перекатил на неё раненого и, упираясь ногами в полозья, затащил тело на санки, затем нацепил лыжи и, перекрестившись, тронулся в путь, постоянно оглядываясь на скорбный и ответственный груз.

– Потерпи, приятель. Щас домой приедем, мать тебя посмотрит. Она у меня знаешь какая? Мёртвого поднимет! Ага! – бормотал Витька вполголоса, спотыкаясь из-за проскальзывающих лыж. – Ну, а если дырка в башке большая и мозги вытекли, то тоже поможет. Она у меня все молитвы знает. Отпоёт за милую душу, так что ни о чём не переживай…

…Витька невольно улыбнулся, вспомнив, как всполошил мать среди ночи, и та, растерявшись, долго сновала по избе, разыскивая таз, который он оставил на озере.

– И-и, сидит себе, лыбится, – она поставила на стол тарелку с блинами, толстыми, ноздреватыми, пахнущие чем-то хмельным и уютным, с янтарными каплями растаявшего масла по краям. – Ешь уже.

Витька умял несколько штук, запил ржаным квасом, банку с которым заблаговременно занёс из сеней в дом.

– Ма, я щас полежу немного и на рыбалку поеду, – крикнул он из горницы, укладываясь на кровать.

– Хватит на неврах играть, – откликнулась мать, продолжая бормотать под нос и громыхать чугунками и сковородками…

…Два дня и три ночи отхаживали они ночного подранка, пока матушка не сдалась и, вытолкав сына в сени, горячо зашептала:

– В больницу его надо везти. Помрёт ведь, засудят тебя!

Витька переминался с ноги на ногу, с трудом соображая, кто бы взялся помочь в таком щепетильном деле. А на утро их постоялец ожил, упав с топчана на пол и разбудив измученных недосыпом хозяев.

– Визитку в кармане возьми, – прохрипел незнакомец, подняв голову. – Там и телефон. Позвони Эрнесту, пусть приедет за мной. Больше никому не звони.

Голова снова упала на пол. Мужик затих.

Витька пошарил по карманам чужого пальто, выудил бумажник, телефон, отливающий перламутром.

– Чёрт его знает, тут и кнопок-то нет. Я лучше со своего позвоню. Шланге Вэ Лэ – генеральный директор. Банк «Эрсте», – Витька пробежал глазами по золочёному тиснению букв на визитной карточке и ткнул лежащего носком тапка. – Хе, это ты что ли шланг? Ма, банкир нам попался. Ссуду теперь дадут без процентов за спасение замерзающего.

Он набрал номер, указанный на пластиковой карте, чёрной, с золотым гербом, где на жёлтом щите красная змея жалит льва.

– Что ты мелешь, дурья башка, – мать подошла, подкладывая думку под безвольную голову раненого. – Молись, чтобы поскорее забрали.

Через час с небольшим два чёрных «гелендвагена», поднимая снежную пыль, резко затормозили у крыльца. Трое крепких мужиков и девица в белом ввалились в дом, оттолкнув Витьку и мать. Пентюхов хотел окоротить гостей, что, мол, ноги вытирать нужно, что не для них полы мыли, но почему-то передумал.

Странные гости склонились над неподвижным телом, погромыхивая склянками, которые девушка доставала из металлического чемоданчика. Через полчаса их постоялец ожил, а ещё через несколько минут, стоя возле порога и пошатываясь, он подозвал Витьку к себе и протянул часы, которые тут же снял с запястья: