Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 8)

– Бери, это тебе. Оклемаюсь немного, отблагодарю по-царски.

Бугай, держащий хозяина под руки, пнул ногой дверь, и вся компания вывалилась на улицу, впуская в дом клубы морозного пара. Машины дёрнулись с места и тут же исчезли из виду, оставляя Пентюхова с матерью возле распахнутой настежь двери.

– Ма, глянь какие котлы!

– Спрячь! Ещё потеряешь, чего доброго…

С того времени просиживал Витька у окна день-деньской, вглядываясь в заиндевелое поле, не едут ли желанные гости с обещанным царским подарком. Мысли тонули в сладких мечтах, где сбывались его чаяния о починке дома, о новых запчастях к трактору, об одежде для матери, цигейковый полушубок которой совсем поизносился. Иногда он всплывал из тёплой неги и громко выкрикивал, пугая женщину, занятую домашними делами.

– Ма, я так думаю, что он нам деньжат отвалит на новый дом. Скажет, чего эту развалюху чинить, давай отгрохаем новую избу. А? Ты как думаешь?

Мать молчала, покачивала головой, а потом, положив ладони на колени и отложив дела, долго смотрела в пустоту.

В один из погожих морозных дней она подошла к окну, чтобы смести с подоконника мышиный помёт, и вдруг шепнула, приложив ладонь ко рту:

– Ба, едут.

Витька, на время оставивший свой пост и прикорнувший на кровати, тут же спрыгнул, натягивая чёсанки, стоявшие у порога:

– Едут!

Он не успел выбежать на крыльцо, как в дверь вошла знакомая троица, но без мадам и хозяина. Витька успел заметить, что в руках у них ничего не было. «Наверное подарок в багажнике, вот умора», – скользнула смешливая мысль и потухла.

– Где? – старший окинул избу недобрым взглядом.

– Кто? – Витька вздрогнул.

– Часы где?

– Какие часы? – сердце ухнуло и подпрыгнуло к затылку, забившись горячим клубком о черепную коробку.

– Придуриваться будешь? – амбал шагнул к нему. – Шеф велел часы забрать.

– Врежь ему, чего базарить. Только время теряем, – нервно окликнули от дверей.

– Сынок, отдай, Христа ради, – подала голос мать, побелевшая от испуга.

– Не отдам! – упёрся Витька. – Это подарок. Пусть ваш «шланг»…

Он не успел договорить, как мощный удар в солнечное сплетение без замаха отбросил его к серванту у стены. Посыпались со звоном стеклянные полки, блюдца, рюмки, стоящие на них.

Боров в кожанке развернулся к матери, хватая её за горло. Та заголосила, тыча пальцем в ящик низенького шкафа, где лежал недавний подарок, завёрнутый в тряпицу, в ожидании «чёрного дня», который пришёл так скоро.

Громила выдернул фанерную коробку из нутра комода, брезгливо отшвырнул тряпку, осмотрел часы и сунул их в карман. Потом высморкался на половик у порога, презрительно улыбнулся и вышел из избы. Следом тронулись сопровождавшие, оставляя за собой на полу мокрые лужи талого снега.

Витька оклемался к вечеру. Мать беззвучно плакала, зажавшись в углу. Он поднялся, ощупывая разбитый затылок и саднящие рёбра, попробовал установить полки на место, но они лопнули в руках, окончательно превращая в стеклянный бой всё, что с них свалилось.

С этого дня время для него словно остановилось. Даже погода, меняя гнев на милость, словно забыла о весне, чередуя позёмками возвратные поздние морозы.

Чёрно-вишнёвый кровоподтёк на груди превращался в сиренево-зелёную кляксу, похожую на его бессильную ярость, поселившуюся внутри и просвечивающую сквозь кожу. Витька подозревал, что есть у человека полость в области лёгких, где и свернулись клубком две его нынешние подруги: месть и обида.

Он мысленно сотни раз заводил свою белую «лайбу» и давил чёрные машины во дворе, похожие на больших навозных жуков, блестящих и хрустких…

…Витька тряхнул головой, прогоняя дрёму, поднялся с кровати:

– Ма, пойду я.

– Да иди уже, надоел хуже горькой редьки. Оденься потеплее, ночью подморозит, ишь, прояснилось.

Он уже дошёл до трассы, как вдруг с удивлением обнаружил, что шлагбаум убрали, пустив движение по прямой. Вот только утренняя позёмка свела на нет вчерашние старания дорожников. Но один след, свежий, судя по всему, от «легковушки» остался, заставив сердце Пентюхова биться чаще, предчувствуя открытие спасательного сезона.

Он бросился бегом к дому, сбросил рыбацкое снаряжение у крыльца, и, не обращая внимание на причитания матери, начал готовить трактор в поход.

Чёрная точка бедолаги, попавшего в снежный плен ложбины, стала видна, как только Витька выбрался на пригорок. Он радостно потёр ладони, пошарил за сиденьем, проверяя в который раз наличие троса и прибавил ход.

Нет, это был не УАЗик, как ему показалось вначале. Съехав с дороги и зарывшись носом в сугроб, слепил глаза солнечными зайчиками, игравшими багровыми бликами на лакированной чёрной крыше, дорогой джип с наглухо тонированными стёклами.

Витька присвистнул, сдвинул пятернёй ушанку на затылок, обходя «мерс» и оценивая возможность вызволения, а заодно и его стоимостное выражение. Дверь автомобиля распахнулась, и на свет божий появился мужичок- толстячок в модном сером пальто и небрежно повязанном на шее шёлковым шарфом.

– Выручай, товарищ, – владелец авто развёл руками, словно извиняясь за свою неудачу, и расплылся в широкой улыбке.

Сердце голубем взметнулось в Витькиной груди, перелетая в затылок и яростно хлопая там крыльями. Перед ним, утопая по колено в снегу, стоял Шланге Вэ Лэ собственной персоной. Шланге Вэ Лэ – причина его, Витькиной, ярости и ненависти, которые жгли сердце днём и не отпускали ночью, заставляя вздыхать и ворочаться в постели до глубокой ночи, и потом, до самого утра колыхали на поверхности сна израненную душу.

– В тамбовских лесах твои товарищи бродят, – Витька сплюнул на снег. – Не признал?

Банкир вскинул глаза и неожиданно порозовел.

«Словно поросёночек к праздничному столу», – зло подумал Пентюхов. Ему очень захотелось оторвать с радиаторной решётки трёхконечную звезду, но она была погребена под толщей снега.

– Вы?! Послушайте, они меня неправильно поняли. Я приношу за своих помощников глубочайшие…

– Заткнись и слушай! – перебил Витька. Он попытался высморкаться на капот «мерина», но сопли, как назло, застыли на морозе. Поковырявшись в носу мизинцем и выудив содержимое, Пентюхов очистил палец о лобовое стекло, размазывая слякоть по зеркальной поверхности тыльной стороной рукавицы. – Через час стемнеет, через два часа температура упадёт до двадцати пяти, а к утру у тебя закончится горючка. И ни одна живая душа не придёт к тебе на помощь. Я – не ангел хранитель, а после того, как ты мать мою обидел, я – твой демон. Прощай.

– Стойте! Я заплачу! Сколько скажете, столько и заплачу, – банкир бросился следом, выхватывая портмоне из внутреннего кармана. – Вот! Берите всё, здесь достаточно!

Послышался шелест купюр. Витька остановился, нехорошо усмехнулся, пристально вглядываясь в лицо трясущегося просителя:

– Достаточно для чего?

– Чтобы спасти меня! – глаза мужчины в ужасе округлились.

Витька выхватил кошелёк из рук, пересчитал купюры, сунул их назад и бросил к ногам банкира.

– Запомни, Шланг! Цена твоей жизни – тысяча пятьдесят евро и двадцать пять тысяч рублей с копейками. На всю жизнь запомни! Но мне кажется, что ты и этих денег не стоишь…

…Витька вернулся домой и, не раздеваясь, упал на топчан.

– Устал? – мать прикрыла его байковым одеялом. – Подкалымил немного? Может щей похлебаешь, пока тёплые?

– Не, мам, я посплю, – он отвернулся к стенке и закрыл глаза. На душе было пусто и мерзко. Не отпустило его, а думал, что полегчает. Свет в избе давно погас, уступая место призрачным светлым теням, спустившимся с неба. В голое окно печально заглядывала полная белая луна.

«… И умолк ямщик, кони ехали, а в степи глухой бури плакали», – плыло в голове молочным маревом, горьким и тягучим.

Витька сбросил одеяло и поднялся, прислушался к ровному дыханию матери. Спит. Он прокрался на цыпочках к вешалке, где висели фуфайка с шапкой, нашарил впотьмах валенки и осторожно вышел за дверь в стылые сени.

Трактор, несмотря на мороз, завёлся легко, весело зазвенев поршнями и шатунами. Видно, зябнуть в одиночестве ему тоже было не с руки. С довольным рыком белая «лайба» рванулась из сугроба, перемалывая гусеницами застывшую к ночи ледяную корку снега.

«Степь да степь кругом, путь далёк лежит…». Свет фар скользил по снежным барханам, выхватывая кромку занесённой дороги. Вот и злополучный спуск.

Витька протёр глаза. Машины не было. Только белая пустота и чёрное небо с насмехающимся лунным блином.

– Не мог он выбраться, – Пентюхов уже приготовился резко развернуться, но тут же передумал, немного постоял на месте и вскоре тронулся, спускаясь в снежный капкан ложбины.

– Не мог. Куда же он без меня, – уже с удовлетворением повторил он, увидев покрытую инеем крышу «мерина». – Во, мороз! И чёрного кобеля отмоет добела.

Витька выбрался из кабины, проваливаясь глубоко в рыхлый снег. «Нет, из-под такой кручи машинку не взять. Тут кран нужен». Он попытался заглянуть в салон заглушенного внедорожника, но сквозь чёрные стёкла ничего не было видно. Витька дёрнул ручку на себя, дверь открылась. В выстуженном салоне пахло бедой: судя по всему, водитель глубоко погрузился в свой последний сон.

– Эх и боров, тяжёлый какой! – он ухватил банкира под руки и выволок наружу, стряхнул иней с серого лица. – Не придуривайся, я же знаю, что живой. Таких клопов, как ты, только морозом выводят. Не встанешь на ноги – оставлю здесь лежать.