Валентин Пичугин – Деревня Липки. Несколько историй из жизни сельчан (страница 4)

Дед Семён распахнул калитку, вознамерившись улизнуть со двора, а на возглас жены бросил коротко:

– С мужиками схожу, кажись, они за прибавкой к пензии пошли.

– Постой, «ветеранский» возьми, вдруг спросят, – благословила его супруга, но тот лишь отмахнулся, намереваясь догнать делегацию.

Владимир Николаевич, школьный преподаватель физики, сидел на лавочке возле дома с книгой в руке. Вечерние сумерки помешали ему дочитать увлекательную историю, и он уже собирался уходить в дом, как увидел озабоченных чем-то стариков, направляющихся в его сторону. – Здорово были! – поприветствовал Иван Кузьмич учителя и протянул первым мозолистую сухую ладонь. Когда церемония приветствий завершилась, Илларион Поликарпович откашлялся и, переведя дух, спросил:

– Вы, Владимир Николаевич, внуков наших учите, многое знаете. Спор промеж нас возник, что было первым: Слово или Дело? Помогите установить справедливость.

Учитель улыбнулся, приподнялся со скамейки, предлагая неожиданным гостям присесть:

– Что же вы, отец Серафим, не рассудили аксакалов? В такую даль вынудили идти?

Игумен усмехнулся в бороду, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот:

– Так они меня не захотели дослушать. Я уж было приготовился им Евангелие пересказывать, да где там.

– Ну, хорошо, – Владимир Николаевич оглядел присутствующих, пряча улыбку в прищуренных глазах. – Я думаю, что вы оба правы и неправы одновременно, поскольку вначале есть Разум, рождающий всё остальное. Поэтому важно, чтобы наши мысли, слова и дела, рождённые Разумом, не расходились между собой…

…Затемно старики вернулись домой.

– Умный мужик, честно нас рассудил, никого не обидел, – Илларион Поликарпович отбросил щеколду и отворил калитку. – Ты, Кузьмич, завтра выйдешь ко двору в шашки играть?

– Коли ночь переживу, так выйду. Притомился я маненько сегодня. Добрых снов тебе, Ларивон, – отозвался старик, тяжело поднимаясь на крыльцо.

– И тебе доброй ночи. Хороший ты сосед, Кузьмич. Не подведи меня, у нас теперь с тобой слова с делами не должны расходиться.

ПОРОДА

Санька Рыбаков возвращался в родное село. Купил на станции билет, занял место в хвосте автобуса и задумался. Не принял его город. Как сказать – не принял? Может это он, Санька, двадцати четырёх лет от роду, сам не захотел жить здесь. Больно надо! Да и был бы город городом, а то – одно недоразумение: улица в пятиэтажках на полтора километра, да хибары старые вокруг. Вздумаешь адрес искать – половину райцентра обойдёшь, пока людей не спросишь. А захочешь спросить, так дулю тебе с маслом: попрятались все по норам, как кроты напуганные. Какой же это город? То ли дело Липки. Народ снуёт, особенно под вечер. Кто скотину домой гонит, другой сено перед палисадником ворошит. Зима скоро, она всё спросит, когда Милка с Зорькой завтрак потребуют. Да и ребятня: хоть поубавилось пацанов заметно, но всё же снуют по порядку на великах, кто на речку, кто к отцу в поле – обед отвести.

– Эх, ёк-макарёк! – словно сам себе удивился Санька, потревожив задремавшего соседа, возвращающегося из города от детей.

– Что, Шурка, не вышло городским-то стать? – дед Ларивон с прищуром посмотрел на попутчика. – Небось не получилось «чиво-почиму» выговаривать?

– Больно надо, – теперь уже вслух повторил Санька, поворачиваясь к Иллариону Поликарповичу. – Вот, вы, дед Ларивон, почему из города смотались к нам в Липки? Какая надобность у вас возникла?

– Я-то? – старик потеребил дужку очков и задумался.

– А то кто же?! – напирал Санька. Ему очень захотелось узнать, по каким таким признакам люди выбирают место на жительство.

Илларион Поликарпович пожевал губами и забормотал:

– Да, вот, … как её, …значица…

– Да, вот, – передразнил Санька и приказал строго. – Не юлите, отвечайте, как есть! А то ходют вокруг и около.

– А чего юлить-то? – вдруг встрепенулся дед, пережевав застрявшие в горле междометия. – Жилплощадь нашу детям отдали и съехали с бабкой в деревню. Весь секрет. А ты что подумал? Мол, за свежим воздухом старики в вашу глухомань потянулись? Да я бы чичас в домино с мужиками во дворе играл, да пивко по выходным потягивал. А то и в театр со старухой сподобились или на концерт какой. И я бы с ней подремал заодно. А ты, говоришь, юлить.

– Понятно, – Санька отвернулся к окну, глядя на проплывающие мимо чахлые посадки. Между деревьями мелькали жёлтые лоскуты стерни, чередующиеся с весёлой зеленью озимых. Осень скоро.

– Куды ты теперь? – потеребил его за локоть старик. – На ферму или в отряд?

– Не знаю, – Санька пожал плечами. Ему вдруг стало нестерпимо жалко себя. Мать снова начнёт ворчать, а то и плакать вздумает. Это же она определяла сына на постой к своей давней подруге. Тётя Рая была приветливой женщиной, много не брала. И Санька к оплате за комнату привозил после выходных деревенских гостинцев: картошки-маркошки всякой, лука, масла постного. Да мало ли, в должниках не ходил. Живи и радуйся, не жизнь, а клубника со сливками. И с работой всё удачно организовалось. Устроился Санька в автомастерскую, «Стартёр» называется. Почему «Стартёр», а не, скажем, «Поршень» или «Карбюратор» какой – он не знал. Может потому, что станция на починке электрики специализировалась, а может ещё какая причина была. Да и какая ему разница. Платили хорошо, он и не отлынивал, после смены задерживался, если мастер попросит, когда напарники по домам спешили. А ему куда спешить? На работе уважали, пока эта история не приключилась, холера её задери. Угораздило же его с этой ямой связаться…

– Скажи мне, дед Ларивон, есть на свете справедливость? – он повернулся к Иллариону Поликарповичу, который снова впал в дрёму, что не мешало ему цепко удерживать на коленях огромную плетёную корзину.

– Эк тебя занесло! Да ты, паря, никак с полными карманами обиды возвращаешься? – проснулся старик и наклонил к Саньке голову, внимательно вглядываясь в его лицо из-под картуза. Потом откинулся к спинке, прижимая к себе поклажу. – Есть-то она есть, да, порой, не про нашу честь. Бывает, люди её всю жисть ищут, да не находят. А бывает и так, что человек её в себе носит, оберегает и не теряет. Рассказывай, кто тебя обидел, что вопрос такой сурьёзный задаёшь.

«Пазик» крепко тряхнуло на колдобине. В корзине что-то жалобно зазвенело, изрядно встревожив деда Ларивона.

– Давай вперёд пересядем, щас люди в Каменных Ключах выходить будут, места освободятся, – предложил Санька и с грустной усмешкой кивнул на звонкий багаж. – Чего у тебя там? Одна, вроде бы, не звенит.

– Ты чо подумал, стервец какой? Банки порожние от детей везу, – нахмурился Илларион Поликарпович, но тут же просветлел лицом. – Варенья, соленья своим отвозил. Ну, и чтобы порожняком назад не возвращаться… Так что там у тебя стряслось?

– Да ничего не стряслось. Тёть Рая собралась к главе города идти …, – начал своё повествование Санька, но дед перебил.

– Которая Райка? Не Чугунова ли?

– Она, мамкина подружка молодости, – согласился он. – Вы её знаете?

– Хорошая женщина. Как не знать, до конца школы вместе вошкались: мать твоя, Райка, Тася Курилова и ещё несколько девчонок. Ну и мы, ребятня, конечно. Ну, и..?

– Собралась, значит, она к «меру» идти, насчёт ямы. По улице вымоина образовалась. С каждым годом глубже и глубже. Машины начали эту рытвину объезжать. Да так наобъезжались, что и забор у неё ночью повалили. А потом и вовсе объезд по участку устроили. Чего мы только не делали: и брёвна поперёк клали, и булыжники ставили – ничего не помогло. А уж когда бортом по окнам чиркнули и стёкла на кухне высадили, она и решилась сходить. Тем более, этого «мера» недавно выбрали. Молодой, пес… перспективный, – на этом слове Санька споткнулся и замолчал. Он вспомнил, как предложил свои услуги хозяйке дома после её многочисленных попыток попасть на приём к прежнему градоначальнику.

– Я ей говорю, а за каким ходить? Сейчас можно через соцсети всё решить. Сел вечерком после работы…

Автобус резко затормозил, и Санька едва успел ухватить старика вместе с его звонкой корзинкой.

– Ша! Приехали граждане, придётся с полчасика вёсла сушить, – словно бы с радостью прокричал водитель ПАЗика, повернувшись к пассажирам и поясняя причину. – Малёк закипели.

– Пойдём, Шурик, на свежий воздух. Доскажешь свою историю, – дед Ларивон поднялся, оглядываясь по сторонам, куда бы пристроить поклажу, да так, чтобы и людям не мешала пробираться к выходу, и банки драгоценные не поколоть. – Душно здесь.

Они присели на дорожной насыпи. Санька достал пачку сигарет, посмотрел на своего собеседника вопросительно.

– Нет, кури, – усмехнулся старик. – Было дело – смолил, как дурной, жалею, что поздно бросил.

Они смотрели в предвечернее небо и молчали. Каждый думал о своём. Первым спохватился Илларион Поликарпович:

– Ты надысь про справедливость заговорил. Старухе моей второй год пошёл, как отправилась к праотцам. А должно быть наоборот. Я и постарше, да и мужикам положено пораньше убираться. Где справедливость? Не чета нам судья на небе сидит, а и то ошибается. А что уж про людей судачить.

– Почему мужикам раньше положено? Нет такого закона, – возразил Санька, стряхивая пепел в ладонь и остерегаясь уронить искры в сухую, как порох, траву.

– Чудак-человек. Я ему про Фому, а он про законы. Ты хоть один закон, где слово «справедливость» написано видел? То-то! И я не видел. Ты можешь описать, как она, твоя потеря выглядит? Не можешь! И я не могу, – старик перевёл дух. – А что до мужиков, так они себе сами приговор пишут. К примеру, покурил ты сигаретку – долой полчаса. А дроля твоя ест яичко всмятку. Плюсуй ей часик. Ты выглохтал пол-литра в выходной – минусуй сутки из своей треклятой жизни. А «маруся» канпотик попивает с сухофруктами. Прибавь-ка ей денёк. Вот тебе и расписание на послезавтра. Пощёлкает на счётах архангел: всё, Ларивон, пора тебе, посластвовал вволю, пображничал, надо и честь знать, а супружница пусть маненько ещё поживёт, жизни порадуется. Только вот с моей старухой счёты сломались в ихней канцелярии.